В статье обосновывается неизбежность широкомасштабной реформы отечественной системы высшего профессионального образования, обусловленная особенностями ее развития последних десятилетий.
С начала 1990-х гг. был взят курс на дерегулирование системы и повышение автономности образовательных учреждений, сопровождавшийся резким уменьшением объемов государственного финансирования. После начального шокового периода, со второй половины 1990-х гг. , система начала быструю реструктуризацию, направленную на всемерное удовлетворение имеющейся в обществе потребности в образовательных услугах. В результате к настоящему времени сложилась система массового высшего образования.
Однако ее институциональная структура осталась практически неизменной с советских времен, развитие носило в основном экстенсивный характер. Функционирование системы в ее нынешнем виде порождает ряд проблем и диспропорций, для разрешения которых и необходима реформа.
В то же время для ее успешного проведения требуется тщательный анализ сложившейся системы, сопровождающийся широким общественным диалогом. Отечественное высшее профессиональное образование вступило в период коренного реформирования.
Об этом свидетельствуют самые разные сигналы: от попыток фундаментальных изменений основ его функционирования (таких, как введение системы ЕГЭ, начало перехода к двухуровневой системе образования в рамках так называемого «Болонского процесса») до более локальных по своим масштабам действий (например, отзыв лицензий у отдельных вузов или отказ в подтверждении их аккредитации). Важнейшим показателем значения, придаваемого реформированию образования, в том числе и высшего, стал запуск в числе четырех приоритетных национальных проектов проекта «Образование». Безусловно, что на вузах отразятся происходящие во всей бюджетной сфере в настоящее время изменения в системе оплаты труда, связанные с отходом от единой тарифной сетки. Вне зависимости от субъективных оценок происходящих процессов, их следует признать необходимыми и, более того, необратимыми.
Здесь сразу же следует отметить, что реформа высшего образования, как и многие другие реформы, вызывает резкую поляризацию мнений в заинтересованных кругах. При этом с необходимостью коренных изменений в области высшего образования, собственно, мало кто спорит.
Несмотря на упоминаемые часто преимущества высшего образования в нашей стране по сравнению с другими странами (такие, как его фундаментальность, направленность на подготовку специалистов широкого профиля), положение во многих областях было далеко не блестящим еще в советский период, и нет причин полагать, что последующий период ознаменовался сколь-нибудь серьезным улучшением ситуации.
Равным образом, декларируемые цели проводимых реформ: достижение большей гибкости, инновативности, открытости зарубежному образовательному сообществу, снижение коррупционности и т. д. - вряд ли могут вызвать возражения сами по себе.
Разногласия в большей степени касаются выбранных средств, а также действительной направленности реформ. Они относятся, иными словами, не к тому, что должно быть, а к тому, как может стать - притом что текущее положение, повторим, редко когда признается удовлетворительным. Серьезным препятствием, затрудняющим диалог, является то, что в области образования, по крайней, мере вплоть до последнего времени, проводилась не реформа, а реформы.
Иными словами, можно было говорить не о единой согласованной системе мероприятий, направленной на достижение определенных результатов, а об отдельных мероприятиях, производившихся в разное время, и нередко с разными целями.
Смешение в данной области приводило к тому, что сторонники конкретных нововведений часто рассматривали их чуть ли ни как единственно возможную панацею от всех проблем вообще, тогда как в ряды «противников прогресса» едва ли не автоматически попадали и те, кто указывал на их недопустимость, и те, кто, не будучи против данных мероприятий в принципе, отмечал их ограниченность.
В задачи данной статьи не входит обоснование той или иной точки зрения на пути реформирования высшего образования. Как представляется, в столкновении различных подходов из виду часто упускается сам объект, который подлежит (или не подлежит) определенному целенаправленному воздействию: система высшего образования. Попытка обрисовать эту систему в общем виде и выявить основные тенденции ее развития и будет сделана ниже.
Важно подчеркнуть, что рассмотрение высшего образования как системы подразумевает приоритет институтов и связей между ними над отдельными личностями и их объединениями. Именно институциональная структура высшего образования задает основу для формирования профессионального академического сообщества и его воспроизводства, для возникновения преемственности между поколениями, для накопления в системе опыта и традиций.
Без такой прочной основы (или с ее разрушением) даже наличие квалифицированных научных и преподавательских кадров может в лучшем случае лишь в незначительной степени повлиять на подготовку не только специалистов в различных профессиональных областях, но и новых поколений исследователей и преподавателей. На систему высшего образования влияют потребности общества и государства, которые с разных точек зрения заинтересованы в ее функционировании и разделяют между собой расходы на ее содержание. Достижение системой высшего образования определенного уровня сложности ведет к усилению влияния еще одной группы интересов - профессионального академического сообщества.
Внутри себя группы интересов не являются монолитными, с течением времени равнодействующая многочисленных интересов может изменяться. Но динамика системы в целом неразрывно связана с преобладающими социально-экономическими отношениями. Развитие высшего образования в России демонстрировало отдельные успехи в дореволюционный период.
Однако система образования в целом находилась лишь в зачаточном состоянии и существенно отставала от потребностей общества и государства, особенно в связи вступлением экономики страны в период индустриализации и модернизации начиная примерно с 1880-х гг. Весьма характерно, что одним из направлений деятельности С. Ю. Витте, с именем которого и связывается прежде всего государственная политика, направленная на форсирование индустриализации, стала сфера образования - результатом этой деятельности, например, стало создание в 1899 г. в Санкт-Петербурге политехнического института (ныне университета), предназначенного для подготовки квалифицированных технических и управленческих кадров.
Тем не менее достаточно указать на то, что в 1914 г. при численности населения Империи св. 160 млн чел. численность обучающихся в высших учебных заведениях составляла лишь 87 тыс. чел[2] (доля городского населения в общей его численности составляла лишь ок. 15%). Институциональные основы современной системы высшего образования были заложены в советский период. Формирование системы было неразрывно связано с курсом на ускоренную индустриализацию. Она должна была не только обеспечивать подготовку необходимого числа специалистов для различных отраслей народного хозяйства, но и служить механизмом ротации и социализации в быстро урбанизирующемся обществе.
Будучи одним из механизмов, имеющих исключительно важное значение для обеспечения экономического развития, система высшего образования являлась таким же объектом для планового управления и регулирования, как и другие отрасли. И точно так же, как и остальные части плановой экономики, система высшего образования складывалась в результате достаточно протяженного во времени процесса проб и ошибок.
Результатом стал слаженный и сбалансированный механизм, отдельные элементы которого, вне зависимости от начальных причин их возникновения, или трансформировались, или приобретали дополнительные важные функции. Например, вечернее обучение обеспечивало, помимо прочего, резервуар для дневного, необходимый для замещения выбывающих в процессе обучения студентов дневного отделения. Таким образом, «вход» в систему удавалось уравнивать с «выходом». При этом не только выполнялись требования плановой экономики, но и создавались вполне понятные дополнительные стимулы для учебы, предоставлялась возможности для отбора наиболее достойных кандидатов.
Развитие высшего образования в СССР стало одним из несомненных успехов «командно-административной системы». Следует отметить, что, вопреки распространенным сегодня представлениям, ее принципы подразумевали не только жесткое выполнение заданных директив, но и децентрализацию принятия конкретных решений в рамках их выполнения.
Разнообразные механизмы «торга» между заинтересованными сторонами (например, по поводу увеличения числа мест приема или ставок штатного расписания), неизбежно возникавшие в процессе планирования и управления, нельзя считать исключительно помехами или врожденными недостатками системы. Они при должном контроле играли важнейшую функцию обеспечения необходимой гибкости для всей плановой экономики и ее отдельных частей. В случае высшего образования централизованно задавались, прежде всего, число мест, на которые может быть осуществлен прием по каждой из специальностей, и связанное с ним (хотя и не всегда жестко) число ставок для преподавателей.
Конкретное распределение учебно-педагогической нагрузки между преподавателями выносилось на уровень кафедр и факультетов.
Штатно-окладная система оплаты труда позволяла сохранять известную степень гибкости при формировании кадрового состава.
Элементы контроля обеспечивала также система званий и ученых степеней профессорско-преподавательского состава.
Их присвоение контролировалось в конечном счете Высшей аттестационной комиссией, но немалую роль играла и оценка коллег.
Безусловно, здесь могли возникать эксцессы и злоупотребления, но от них несвободна любая иерархическая система. Дифференциация профессорско-преподавательского состава создавала стимулы для карьерного роста, вхождение в его ряды по завершении образования было достаточно привлекательной перспективой. Причины этой привлекательности следует искать не только в уровне оплаты труда - на заработную плату выше среднего уровня могли рассчитывать лишь те, кто получал звания доцента и профессора, - но и в социальном статусе профессии, связанной с ней стабильности, возможности остаться после распределения в центральных городах и т. д. В целом советская система высшего образования обеспечивала подготовку квалифицированных кадров, будучи одним из механизмов плановой экономики (это обусловило, в частности, большую степень географической централизации вузов наряду с их специализацией на подготовке специалистов для отдельных отраслей), выполняла функции социализации и социальной ротации в обществе, переживающем «модернизацию» и волны урбанизации.
Однако в 1970-е гг. в условиях замедления темпов экономического роста и сложившегося в общих чертах «городского общества» советское высшее образование, как и другие отрасли экономики, начало сталкиваться с серьезными проблемами. Среди них следует выделить, прежде всего, общую для всей сферы услуг (равно как и для сферы производства потребительских товаров) невозможность «угнаться» за резко возросшим спросом со стороны населения на типичные «городские» услуги. Спрос на высшее образование среди них играл немаловажную роль и часто был обусловлен не столько желанием получить определенную профессию как таковым, сколько стремлением закрепиться в городской жизни.
Следует отметить, что схожие во многом процессы наблюдались и в западных странах после окончания Второй мировой войны, особенно с 1950-1960-х гг. Фактически в этот период высшее образование из элитного быстро превращается в массовое. Нельзя сказать, что в СССР этот процесс игнорировался или подавлялся.
Напротив, значительный рост охвата высшим образованием населения страны был одним из результатов государственной политики, проводившейся с первых лет Советской власти. Так, с 1927 по 1990 г. численность студентов всех форм обучения возросла со 114 до 2825 тыс. чел. (из них студентов дневной формы обучения - 1648 тыс. чел. )[3]. Но потребности государства в высшем образовании как в отрасли плановой экономики стали все больше расходиться с потребностями общества в высшем образовании как в институте. Важно и то, что оборотной стороной массовости образования стала четкая, пусть и неформальная, сегментация вузов, факультетов, специальностей на более или менее престижные.
Стремление же сохранить за высшим образованием функцию социальной ротации вело к политике всемерного ограничения доступа к нему со стороны «привилегированных» слоев (за счет, например, рекомендаций партийных органов, необходимых для поступления в ряде случаев, требования от абитуриентов обязательного трудового стажа и пр. ). Возникновение формальных барьеров по доступу в отдельные сегменты высшего образования сопровождалось появлением барьеров неформальных.
К концу 1980-х гг. «выпускники вузов уже не могли претендовать на рабочие места и заработную плату, которые были доступны еще 10-15 лет назад. Именно через снижение реальной востребованности выпускников системы профессионального образования стал проявлять себя общий структурный кризис экономики…»[4] Уже в этот период четко прослеживалась тенденция к работе выпускников вузов не по полученной специальности: по данным исследования одного промышленного предприятия, проведенного Госкомстатом СССР, не по специальности работало 40% работников с высшим образованием[5]. Несмотря на значительную доступность высшего образования как такового, государственную политику по отношению к спросу со стороны общества (в лице прежде всего «родителей») можно охарактеризовать как «сдерживание»: к началу 1990-х гг. лишь 11% советского населения в возрасте свыше 20 лет обладали высшим образованием, при этом наибольшая доля наблюдалась среди представителей возрастной группы от 40 до 45 лет[6]. После начала рыночных реформ в нашей стране система образования оказалась в состоянии острого внутреннего кризиса, вызванного не только высвобождением негативного потенциала, накопленного к концу советского периода, но и резким ухудшением (а в ряде случаев едва ли не полным прекращением) финансирования, уходом из профессии большого количества преподавателей (особенно младшего и среднего возраста), крахом общенациональных и региональных профессиональных связей. Резко снизился престиж профессии. В то же время общее число преподавателей стабильно возрастало с начала 1990-х гг. (см. табл. 2). Увеличилось и число учебных заведений, как государственных, так и негосударственных (см. табл. 1). Как можно объяснить этот кажущийся парадокс? Непосредственным фактором количественного роста системы можно считать приток абитуриентов из поколения советского бума рождаемости, приходящегося приблизительно на середину 1970-х - конец 1980-х гг. Однако сам по себе он не объясняет произошедших глубоких изменений. Решающим фактором следует, как представляется, считать воздействие на систему высвобожденного в результате разрушения плановой экономики и связанных с нею механизмов регулирования «отложенного спроса» населения на образовательные услуги. Конечно, говорить об «отложенном спросе» в отношении образовательных услуг можно лишь условно. Здесь речь идет не о возможности реализации своих потребностей для конкретных групп индивидов, а об обозначенных выше преобладающих социально-психологических установках, связанных со стремлением родителей обеспечить своим детям определенный статус, не допустить его нежелательных изменений в более или менее отдаленном будущем. Высшее образование сразу же после окончания школы продолжает рассматриваться как ценность само по себе. Длительное сохранение в обществе данных установок может говорить в пользу представлений о незавершенности процесса «модернизации» и в любом случае требует специальных исследований. Для нас важно отметить то, что сложившееся представление о высшем образовании (особенно «престижном», какое бы значение не вкладывалось в данный термин) как о «редком активе» достаточно длительно подкреплялось осознанием «дефицитности» доступа к нему. Дефицит же способствует развитию рынка. Именно складывание рынка высшего образования в России объясняет в конечном счете специфику развития системы с начала 1990-х гг. Этот процесс, следует отметить, шел путем приспособления системы к новым условиям без фундаментальной перестройки ее институциональной структуры, за счет экстенсивного расширения. На его ход существенно повлияли изменения в характере государственного регулирования и в объемах финансирования. Принятие в 1992 г. Закона об образовании стало итогом начатых в середине 1980-х гг. дискуссий о необходимости демократизации высшей школы. Был взят курс на создание более гибких инструментов контроля, например, посредством механизма государственной аккредитации вузов, на повышение автономности образовательных учреждений и рост влияния на образовательный процесс со стороны образовательного сообщества. Не отрицая важного значения произошедших изменений, необходимо указать, что многие из новшеств оказались формальными или же неэффективными. В области финансирования вузы, по существу, оказались предоставлены самим себе и вынуждены были проводить политику самовыживания. Ее основным средством стало привлечение так называемых «платных» или «коммерческих» студентов на внебюджетные места. Естественно, приоритет здесь получили те факультеты или кафедры, которые осуществляли подготовку по наиболее востребованным специальностям, связанным главным образом с экономикой, управлением, юриспруденцией (не пользовавшиеся особой популярностью в советский период). Те специализированные учебные заведения, в которых подготовка по востребованным специальностям велась ограниченно (например, для нужд отдельной отрасли готовились инженеры-экономисты) или отсутствовала вовсе, стали проводить экспансию в «прибыльные» области. Этот процесс сопровождался изменением устоявшихся связей и отношений внутри отдельных вузов и между ними, появлением противоречий системного характера. Началась гонка за «внебюджетными» студентами, оплата за обучение которых стала практически единственным источником финансирования текущих расходов и повышения оплаты труда преподавателей в условиях нестабильности и недостаточности бюджетного финансирования. Если в 2000 г. доля принятых на платной основе составляла в общей численности принятых 54,6%, а среди принятых в государственные вузы - 48,5%, то в 2003 г. эта доля составляла 62,1% и 55,9% соответственно[7]. При этом студенты внебюджетной формы обучения оставались как бы невидимыми для оставшейся в основных чертах неизменной с советского периода системы распределения учебной нагрузки и других механизмов управления и контроля, основанных на числе бюджетных мест. Еще одним важным направлением перенастройки системы высшего образования на удовлетворение рыночных нужд стало появление и развитие сектора негосударственных вузов (см. табл. 1). В целом можно утверждать, что в течение первого десятилетия истории современной России произошло становление рынка высшего образования: хорошо сегментированного, ориентированного на удовлетворение сложившейся под влиянием различных факторов структуры спроса населения, слабо регулируемого государством, лишенного после краха плановой экономики механизмов балансирования процесса подготовки квалифицированных кадров с потребностями отраслей народного хозяйства. О последнем, в частности, говорит характерная для 90-х гг. , но сохранявшаяся вплоть до самого последнего времени слабая связь между полученной специальностью и направлением профессиональной деятельности. Два рынка - рынок высшего образования и рынок труда - функционируют каждый по своим законам, спрос на образовательные услуги предъявляют одни люди, руководствуясь собственными предпочтениями и ожиданиями, а спрос на «продукцию» системы высшего образования - другие; механизмы непосредственной связи между ними практически отсутствуют. Объем рынка высшего образования можно оценить по следующим данным: в 2007 г. , по данным Росстата, было оказано платных образовательных услуг на 231,7 млрд рублей, или на 5,8% больше, чем в 2006 г. [8] (данный показатель учитывает расходы не только на высшее образование). В дополнение следует учитывать наличие неформального, «теневого» рынка. Так, по имеющимся подсчетам, в 2003 г. сумма взяток за поступление в вузы превысила 300 млн долларов, тогда как ежегодный рост данного рынка оценивался в 7-10%[9]. Приводились и приводятся другие данные, которые по понятным причинам отличаются друг от друга и могут в большей или меньшей степени претендовать лишь на обозначение остроты проблемы, а не точных значений. Некоторое время назад широкое распространение в отечественных СМИ получила оценка ежегодной суммы взяток за поступление в вузы в 520 млн долларов, приведенная в докладе «Коррумпированные школы, коррумпированные университеты: что может быть сделано?», подготовленном в Международном институте образовательного планирования, действующим под эгидой ЮНЕСКО. В самом докладе эта цифра, впрочем, приводится без обоснования, лишь с ссылкой на «различные источники»[10]. Характеристика сложившегося рынка была бы неполной без раскрытия структуры «спроса» и «предложения». Выше уже отмечалось, что существенным фактором, влияющим на стремление получить высшее образование, являются устойчивые представления о необходимости обладания им для получения достойного социального статуса. На сохранение этого стереотипа не повлияла характерная уже для советского времени ситуация, когда труд квалифицированных рабочих оценивался выше, чем труд специалистов с высшим образованием. С крахом советской системы, казалось бы, ушло в прошлое и то положение, в рамках которого легитимное достижение высокого материального достатка было обусловлено достижением определенного социального статуса. Скорее реалии 1990-х гг. должны были бы привести к формированию устойчивого представления об обратной причинно-следственной связи[11]. Несмотря на это, немедленное получение высшего образования сразу после поучения полного среднего образования продолжает считаться нормальным, отклонение от этой последовательности - аномалией. Безусловно, причины этого нельзя искать только в особенностях социальной психологии. Важную роль играет то, что наличие высшего образования стало формальным критерием при приеме на работу по самому широкому кругу специальностей. Большой проблемой является сохранившаяся еще с советских времен жесткие стандартизированные механизмы, регламентирующие прохождение трудовой деятельности. В результате даже вполне успешные молодые специалисты, начавшие свою деятельность после окончания школы, продолжают считаться «неполноценными» без законченного высшего образования. С другой стороны, стремление начать профессиональный карьерный рост как можно раньше (наряду с денежными стимулами) толкает студентов на начало трудовой деятельности до окончания образования. Результатом является вынужденное соединение работы и образования (в ущерб скорее последнему). Нельзя не упомянуть и такой мотив поступления в вуз немедленно после окончания школы, как стремление получить отсрочку от призыва в ряды вооруженных сил для юношей. Институционально закрепленная, сохранившихся еще с советских времен жесткая последовательность «школа - вуз», сравнительно ранний возраст завершения общего образования в России (16-17 лет), неразвитость системы профессиональной ориентации, необходимость финансирования расходов на образование (будь то оплата самого обучения или подготовки к поступлению, оплата проживания и проезда) - все это приводит к тому, что выбор будущего вчерашних школьников в значительной степени определяется не ими. Структура спроса на высшее образование во многом определяется родителями, их потребностями и представлениями. Это, помимо прочего, приводит к искажению предпочтений (как бы хорошо родители ни представляли будущее своих детей, учиться предстоит все-таки не им). Наряду же с сохраняющимся опять-таки со времен плановой экономики механизмом поступления на определенную специальность, затрудняющим ее смену после поступления и зачисления, данный фактор способствует резкому снижению мотивации студентов[12]. Современный рынок высшего образования достаточно хорошо сегментирован по цене, предоставляя возможность выбора для разных с точки зрения платежеспособности категорий населения (другой вопрос - насколько сегментированы предлагаемые «продукты»). Его услуги пользуются устойчиво высоким спросом. Но вот удовлетворение качеством услуг среди непосредственных потребителей в целом нельзя охарактеризовать как высокое - и причины тому следует искать не только в самой системе, но и вне ее. Характер самого спроса и его объемы играют в этом не последнюю роль. Рассмотрим теперь основные черты в структуре «предложения» на рынке высшего образования. Как можно видеть из таблиц 1 и 2, представленных ниже, прирост профессорско-преподавательского состава (ППС) явно отставал по отношению к приросту числа студентов. Кроме того, показатели состава ППС в негосударственных учебных заведениях (табл. 2) демонстрируют, что в значительной части он формируется за счет совместителей. Иными словами, можно предположить, что функционирование негосударственных вузов обеспечивается преимущественно за счет преподавателей государственных вузов путем дополнительной занятости обеспечивающих себе прибавку к невысокой заработной плате. Это ведет к сосредоточению исключительно на преподавательской деятельности, не оставляя возможностей для занятия научной работой. Следует учитывать также, что прирост числа студентов (в т. ч. за счет студентов внебюджетной формы обучения) не был равномерно распределен по всей системе: наибольший удельный вес пришелся на «перспективные» специальности (связанные с экономикой, управлением, юриспруденцией). Таким образом, нагрузка на преподавателей именно в этих областях увеличилась сравнительно больше. При этом для них характерна и наименьшая мотивация выпускников заняться научной и преподавательской работой после окончания вуза или аспирантуры: дипломированный специалист в этих областях (особенно если речь идет о выпускниках ведущих вузов, традиционно формировавших костяк преподавательского состава) практически сразу же может обеспечить себе уровень оплаты труда, значительно превышающий тот, на который, исходя из существующих условий, он может рассчитывать даже на высших ступенях научно-преподавательской карьеры. Таблица 3 показывает изменения в возрастной структуре ППС (абсолютные данные в ней отличаются от данных таблицы 2 в силу особенностей подсчета). Можно увидеть, что доля молодых преподавателей в 2004 г. увеличилась по сравнению с 1998 г. (с 10,6% до 16%), тогда как доля преподавателей предпенсионного возраста (60-65 лет) осталась неизменной (11%). В то же время доля преподавателей пенсионного возраста (свыше 65 лет) также выросла (с 7% до 11,2%). Одной из важнейших причин этому является пенсионная система, которая не может обеспечить достойное вознаграждение после выхода на пенсию. С некоторой долей уверенности можно утверждать, что преподаватели более старших возрастных групп вынуждены принимать на себя в среднем бОльшую нагрузку, так как более молодые преподаватели, даже занимая полную ставку, часто имеют дополнительные источники дохода, рассматривая, например, преподавательскую деятельность в качестве хобби. Есть основания утверждать, что значительный прирост числа студентов, наблюдавшийся с начала 1990-х гг. , был по преимуществу обеспечен за счет использования «человеческого капитала», накопленного в советский период. Ситуация на сегодняшний день не выглядит критической, тем не менее нельзя исключить возникновение острых проблем в ближайшем будущем. В целом на протяжении очень короткого исторического периода в России был совершен переход к системе массового высшего образования. С 1993 по 2003 г. число студентов на 10 000 чел. населения возросло со 174 до 448 (в 2007 г. этот показатель составил 525 студентов)[13]. В стране сформировался рынок высшего образования: система перенастроилась на удовлетворение стабильно высокого спроса общества на образовательные услуги. С этой точки зрения можно говорить об успешности произошедших изменений, списывая явно имеющиеся проблемы по большей части на болезни роста и недостатки государственного регулирования. Вместе с тем есть основания полагать, что проблемы носят гораздо более глубокий, системный характер. Налицо противоречие между функционированием системы образования для удовлетворения социально обусловленной потребности в «дипломе» и запросами самих получателей образования в «качестве» оказываемых услуг (какое бы значение ни вкладывалось в этот термин). За ним кроется фундаментальное противоречие между рынком высшего образования и рынком труда. Отсутствие механизмов балансировки между ними приводит к тому, например, что, с одной стороны, наблюдается нехватка квалифицированных специалистов в ряде областей, а с другой - наблюдается перепроизводство неквалифицированных специалистов в этих же областях (неслучайно, например, можно часто можно услышать о нехватке квалифицированных управленцев). Комплексность проблемы дисбаланса между двумя рынками может быть проиллюстрирована небезосновательными предположениями о том, что стремление во что бы то ни стало получить диплом о высшем образовании отвлекает с рынка труда тех, кто с успехом мог бы применить себя и без него. Стихийная оценка рынком перепроизводства ряда специалистов выражается в обесценивании дипломов по этой специальности. Одного высшего образования становится недостаточно для получения «хороших» должностей: работодатели начинают «приплюсовать» к требованиям наличие определенного стажа или дополнительных дипломов (это в меньшей степени относится к обладателям дипломов ограниченного круга ведущих вузов), распространение получают внутрифирменные программы повышения квалификации, программы последипломного образования. Уже перечисление указанных проблем позволяет предложить и некоторые возможные пути их разрешения. Безусловно важным является, например, обеспечение большей гибкости образовательной системы. Необходимость принятия решения о получении высшего образования не должна быть жестко привязана к самому факту окончания школы. Система высшего образования могла бы быть более доступной для получения образования и после начала профессиональной деятельности: это, помимо прочего, способствовало бы повышению осознанности выбора и, соответственно, мотивации к учебе. Провозглашенный переход к двухступенчатой модели высшего образования действительно может стать важным шагом в этом направлении - в том случае, если он не будет сведен к формальности и обеспечит возможность разделения процесса получения высшего образования во времени и пространстве. Не следует в связи с этим забывать и о потенциале сложившейся в советский период вечерней формы обучения. При этом и само введение новой модели должно быть гибким: то, что выглядит более чем оправданным, скажем, в области обучения прикладным экономическим и управленческим дисциплинам, может оказаться непригодным для многих других областей. Достижение большей гибкости системы высшего образования не следует, конечно, сводить к изменениям исключительно в рамках самой системы. Достаточно лишь упомянуть о том, что данная цель вряд ли достижима в условиях, когда принятие решения о получении высшего образования для значительной части абитуриентов неразрывно связано со стремлением получить отсрочку от призыва в армию. Важно учитывать неизбежное наличие иерархии среди вузов. Любая модель приема в вузы, исходящая из их «равенства» и применяющая одинаковые критерии для приема студентов (например, через необходимое количество баллов, полученных на ЕГЭ), будет заведомо обречена на недостижение своих задач и приведет лишь к созданию новых и закреплению старых неформальных барьеров. Верно и то, что сложившаяся в советское время концентрация ведущих учебных заведений в крупных городах, прежде всего в Москве и Санкт-Петербурге, особенно с учетом стоимости жизни в этих городах и транспортных перевозок внутри страны, создает существенные, иногда и непреодолимые препятствия по доступу к качественному образованию. В этом отношении успешная реализация концепции федеральных университетов может быть весьма позитивным шагом для роста социальной мобильности населения. Возможно, следует ставить вопрос и о формировании государственной системы образовательных кредитов, в т. ч. покрывающих расходы на транспорт и проживание, связанные с поступлением в вуз (опора в этой сфере исключительно на банковский сектор неизбежно ставит ее в зависимость от перипетий финансовых рынков и делает ее недоступной для значительной части населения). Требует осмысленного и четкого решения проблема платности образовательных услуг в государственных учебных заведениях. Сложившийся вынужденный симбиоз бюджетного и внебюджетного финансирования обучения стал прекрасным (как и в сходном во многих случаях в медицине) опровержением поговорки о невозможности усидеть на двух стульях. Важнейшим условием успеха любой широкомасштабной реформы является сопровождающий ее подготовку и проведение общественный диалог с участием представителей всех заинтересованных кругов. Естественно, от него нельзя ожидать выработки согласованного единого подхода. Но диалог может способствовать прояснению и уточнению исходных позиций. К сожалению, нельзя сказать, что такой диалог проводится. В спорах между представителями профессионального сообщества и государственных органов (с участием также представителей деловых кругов) стороны зачастую даже не слышат друг друга, сводя дискуссию к эмоциональным выпадам. Между тем уже признание обоснованности позиций стало бы важным шагом вперед. Думается, нет необходимости лишний раз указывать на причины озабоченности последствиями реформы среди представителей профессионального сообщества. Но вполне понятно и недовольство сложившейся ситуацией со стороны представителей государственных и деловых кругов. Если последних еще можно заподозрить в желании обеспечить себя достаточным резервуаром рабочей силы, избавившись при этом от «избыточных» издержек на ее подготовку и переподготовку, то нельзя забывать, что, несмотря на развитие сектора платных образовательных услуг, именно государственные расходы продолжают играть основную роль в поддержании инфраструктуры высшего образования. Более того, любое государство, взявшее курс на модернизацию экономики, неизбежно должно проводить активную и целенаправленную образовательную политику. Вопросы, таким образом, может вызывать ненаметившееся стремление государства разобраться с ворохом накопившихся проблем и сформулировать четкую политику в области образования - прошедшие со времени краха плановой экономики годы наглядно продемонстрировали, что отсутствие регулирования вряд ли стоит считать достойной альтернативой чрезмерному регулированию. Внимание должно быть сосредоточено на предлагаемых средствах. Определенную тревогу может вызывать наблюдаемая в этой области тенденция к внедрению рыночных конкурентных механизмов как заведомо эффективных. Здесь следует заметить, что система высшего образования в условиях так называемой «рыночной экономики» с необходимостью должна быть сбалансирована с другими секторами и приспособлена к преобладающим социально-экономическим условиям. Но это не означает, что внутренние принципы функционирования систем высшего образования должны быть подчинены рыночным мотивам. Система высшего образования не может быть эффективно оцениваема извне, ее устойчивое развитие невозможно без внутренних механизмов отбора и контроля в рамках самого профессионального академического сообщества. Эти механизмы не могут быть полностью формализованы. Но они безусловно обречены на деградацию в условиях, когда базовые ценности и профессиональные критерии уступают место ценностям рыночным. Ключевая для направления, преобладающего в современной экономической науке, концепция взаимодействия функций спроса и предложения быстро превратилась в расхожее научно-популярное и просто популярное «объяснение всего». С помощью этой концепции рационализируется любое положение вещей и обосновываются подкупающие своей простой практические меры. Так, в ответ на сетования о сравнительно низком уровне оплаты труда преподавателей можно услышать, что, в соответствии с «законами рынка», это означает слишком большое количество преподавателей и им надо лишь подождать, когда их станет «поменьше». Критерии для характеристик «много» и «мало», естественно, при этом даже не обсуждаются. Раз зарплата низкая, значит, «мало», высокая - наоборот. Анализ реальной ситуации при наличии такого «научно обоснованного» подхода делается тем самым излишним. Для выработки политики в отношении системы высшего образования необходим ее тщательный анализ. Он должен быть направлен на выявление действительного положения вещей, а не на обоснования тех или иных суждений или предлагаемых действий. Выше мы в общих чертах попытались показать, что ко времени начала рыночных реформ система высшего образования представляла собой вполне завершенный сектор плановой экономики, достаточно эффективно способствовавший реализации не только экономических (например, сбалансированная с потребностями различных отраслей подготовка специалистов), но и социальных задач. Вместе с тем к концу советского периода потребности плановой экономики стали приходить в противоречие с потребностями общества в высшем образовании, характерными для сложившейся «городской» социальной структуры, тогда как неформальные отношения и структуры, неизбежно возникающие в «командно-административной системе» для обеспечения гибкости управления и контроля, в высшем образовании, как и в других сферах, стали нередко высвобождаться из-под контроля и приобретать самодостаточный характер. Резкое снятие государственного контроля на рубеже 1980-1990-х гг. лишь усилило эту тенденцию. За годы рыночных реформ система высшего образования превратилась в весьма своеобразный гибрид: она сохранила доставшуюся в наследство от советского периода институциональную структуру практически неизменной, но была перенастроена для решения иных задач, связанных, прежде всего, с удовлетворением устойчиво высокой потребности населения в высшем образовании. Вполне понятно, что функционирование системы в таком виде порождает множество проблем противоречий. Их разрешение не может стать результатом одного или двух решительных шагов и требует комплексных и взвешенных действий, сопровождающихся широким общественным диалогом. Таблица 1 Годы 199520002001200220032004200520062007Численность студентов2790,74741,45426,95947,56455,76884,27064,67309,87461,0в т. ч. в государственных вузах2655,24270,84797,45228,75596,25860,15985,36133,16208,0в негосударственных вузах135,5470,6629,5718,8859,51024,11079,31176,81253,0Число вузов7629651008103910441071106810901108в т. ч. государственные вузы569607621655652662655660658негосударственные вузы193358387384392409413430450 Источник: составлена по данным Росстата (см. раздел «Образование» сайта Федеральной службы государственной статистики http://www. gks. ru/) Таблица 2 Годы1993/941995/962000/12002/32003/42004/52005/62006/72007/8Численность профессорско-преподавательского персонала в высших учебных заведениях, тыс. человек: в государственныхи муниципальных*239,8240,2265,2291,8304,0313,6322,1334,0340,4в негосударственных**3,81342,247,850,150,765,275,078,8* Штатный персонал. ** Общая численность преподавателей, включая работавших на условиях штатного совместительства. Источник: данные Росстата (http://www. gks. ru/bgd/regl/b08_11/IssWWW. exe/Stg/d01/08-10. htm) Таблица 3 ГодыОбщая численностьштатного ППСЧисленность по возрастным группам< 3030-3940-4950-5960-65> 6519982313242460041569615116182725508163092004266298428124886555547618002928829986Источник: Федеральный портал «Российское образование» (http://www. edu. ru/db/cgi-bin/portal/3nk_retro/list_2_2. pl?key=0) [1] Автор выражает благодарность за внимание, вопросы и замечания организаторам и участникам симпозиума INFER «The economic history of the provision and financing of higher education and its reflection in the history of economic thought» (состоявшемся в Дармштадтском техническом университете, Германия, 27-29 июля 2007 г. ), на котором был представлен первый вариант данной статьи.
[2] См. : Сайт «Статистика российского образования» (http://stat.
edu. ru/scr/db. cgi?act=listDB&t=2_6_1a&ttype=2&Field=All).
Следует отметить, что на начало 1917 уч. г. , по тем же данным, это число выросло до 149 тыс. чел. [3] См. : Сайт «Статистика российского образования». (http://stat.
edu. ru/scr/db. cgi?act=listDB&t=2_6_1a&ttype=2&Field=All).
[4] Белая книга российского образования. Ч. 1. М. , 2000. С. 11. [5] Там же. [6] См. : Аврус А. И. История российских университетов.
Очерки. М. , 2001. С. 67. [7] См. сайт «Статистика российского образования» (http://stat. edu. ru/scr/db. cgi?act=TableFlds&t=v_5&ttype=1) [8] См. : http://www. gks. ru/bgd/regl/b07_01/IssWWW.
exe/Stg/d12/3-5. htm [9] Учиться по-европейски // Эксперт Сибирь. №32 (82). 29 августа 2005. (http://www. expert.
ru/printissues/siberia/2005/32/32si-11-01/) [10] См. : Hallak J. , Poisson M. Corrupt schools, corrupt universities: What can be done? Paris, 2007. P. 79. (http://www. ifap.
ru/library/book179. pdf) [11] Такая обратная связь часто воспроизводится практически буквально: даже наличие устойчиво высокого материального и социального положения не нарушает тяги к высшему образованию и связанным с его обладанием символам и регалиям. Подтверждением этому могу т служить довольно распространенное стремление к получению ученых степеней и сложившийся в связи с удовлетворением этой тяги рынок.
Его функционирование, как и в случае собственно высшего образования, приводит к серьезной девальвации дипломов и степеней, подрывает авторитет всей системы и снижает доверие к ней в широких кругах общества. [12] Одна студентка на вопрос автора статьи о том, что побудило ее к получению конкретной специальности, ответила, что, по мнению ее родителей, которое она вполне разделяла, это было необходимо «на всякий случай». Другим распространенным среди студентов представлением является то, что высшее образование необходимо «для общего развития». Вопрос о том, нужно ли для этого тратить 5 лет жизни изначально, видимо, даже не ставится. В реальности это приводит к отторжению большей части изучаемых предметов как «ненужных» и «лишних». Перед системой образования ставятся и более «конкретные» задачи (например, научиться «зарабатывать деньги», что особенно характерно для стремления получить экономическое образование).
И здесь также возникает неприятие реального процесса обучения. Даже определенность целей, достижение которых ожидается с помощью получения образования, не обязательно означает, что их постановка именно перед системой высшего образования правомерна.
[13] См. : http://www. gks. ru/bgd/regl/b08_11/IssWWW.
exe/Stg/d01/08-10. htm © Бест Дж. , 2008 Автор - Джоел Бест, Ph. D. (University of California at Berkeley), профессор кафедры социологии и уголовного правосудия Университета Делавэра, Переводчик - Ясавеев Искэндэр Габдрахманович, доктор социологических наук, доцент кафедры социологии Казанского государственного университета. Понятие "социальная проблема" находится в странном положении в социологической науке: хотя "социальные проблемы" - это название стандартного предмета, предлагаемого студентам на первых курсах университетов, социологи редко используют данный термин в качестве ключевого в рамках своих исследований. Это понятие применяется в отношении очень большого числа разнообразных явлений, таких, как аборты, преступность, бедность, расизм, перенаселенность и т. д. Любое определение, способное охватить все социальные условия, классифицируемые как социальные проблемы, становится слишком аморфным для того, чтобы обладать аналитической ценностью.
Конструкционизм был разработан в качестве теоретического подхода, позволяющего разрешить данную проблему. Корни конструкционизма Несмотря на то что с позиций здравого смысла социальная проблема представляется объективно существующим социальным условием - изъяном в социальном устройстве, - оказывается невозможным определить данный термин, не обращаясь к субъективным оценкам - ощущениям людей, что какое-либо условие является социальной проблемой. Критики отмечали проблематичность объективистских определений данного понятия задолго до того, как слово "конструкционизм" стало модным.
Например, еще Р. Фуллер и Р. Майерс утверждали: «Социальные проблемы - это то, что люди считают социальными проблемами, и если условия не определяются как социальные проблемы теми людьми, которых данные проблемы касаются, они не являются проблемами для этих людей, хотя могут быть проблемами для других, например, для ученых»[i]. С подобной критикой периодически выступали отдельные социологи. Так, Г. Блумер утверждал: «Социальная проблема существует прежде всего с точки зрения определения и восприятия в обществе, не являясь объективным условием с определенной объективной структурой»[ii]. Однако такая критика традиционного объективистского подхода к социальным проблемам, какой бы обоснованной она ни была, не способствовала проведению исследований, базирующихся на каком-либо ином, альтернативном подходе.
Для этого необходим был новый аналитический поворот к идее социальной конструкции. П. Бергер и Т. Лукман[iii] использовали понятие "социальная конструкция" для обозначения процесса, посредством которого люди придают миру смысл.
Впоследствии данное понятие стало использоваться в различных отраслях социологии, включая исследования социальных проблем. В 1970-е гг. были опубликованы несколько статей М. Спектора и Дж. Китсьюза, развивавших теорию социальных проблем. Итогом этой теоретической работы стала книга «Конструирование социальных проблем»[iv]. Спектор и Китсьюз использовали идею социальной конструкции для переориентации внимания социологов на субъективный характер социальных проблем.
То есть вместо выявления объективных качеств, общих для различных условий, которые определяются как социальные проблемы, Спектор и Китсьюз утверждают, что общим для них является всего лишь сам ярлык "социальная проблема". Условие становится социальной проблемой, когда оно конструируется - признается, идентифицируется, именуется - в качестве социальной проблемы. Спектор и Китсьюз обозначают данный процесс как "выдвижение утверждений-требований" (claims-making); они определяют социальные проблемы как «деятельность индивидов или групп, выражающих недовольство и выдвигающих утверждения требовательного характера относительно некоторых предполагаемых условий»[v]. Таким образом, они утверждают, что исследование социальных проблем должно сосредоточиваться не на самих условиях, а на дефинициональных процессах, в результате которых те или иные условия начинают идентифицироваться в качестве проблематичных.
Понятие "социальное конструирование социальных проблем" обозначает, следовательно, процессы, посредством которых определенные социальные условия становятся предметом общественного беспокойства. Конструкционистский подход не требует от социологов отказа от изучения объективных условий.
Аналитики, интересующиеся, скажем, бедностью, могут по-прежнему стремиться определить число бедных или выявить причины бедности или как-то еще исследовать бедность как социальное условие.
Однако конструкционисты утверждают, что понимание бедности как социальной проблемы требует иного подхода. В самой природе бедности нет ничего, что делало бы ее социальной проблемой; во многих обществах бедность воспринималась как нечто само собой разумеющееся, как естественная часть социального порядка, то есть не считалась социальной проблемой.
Бедность становится социальной проблемой только тогда, когда люди определяют ее как вызывающую беспокойство, когда они заявляют о том, что она проблематична.
Например, "война с бедностью", которая началась в США в 1960-е гг. , сделала бедность предметом более пристального внимания, то есть более заметной социальной проблемой.
Хотя термины "социальная конструкция" и "выдвижение утверждений-требований" были введены в социологию социальных проблем М. Спектором и Дж. Китсьюзом, в 1970-е гг. предпринимались и другие попытки разработать субъективистские подходы к социальным проблемам. Следует указать, в частности, на статью Г. Блумера «Социальные проблемы как коллективное поведение»[vi] и книгу А. Мосса «Социальные проблемы как социальные движения»[vii]. Все эти аналитики считали, что социология социальных проблем должна развиваться посредством кейс-стади.
Все они разрабатывали также модели естественной истории (natural history), то есть типичных стадий развития социальных проблем. С конца 1970-х гг. стали появляться статьи, представляющие результаты кейс-стади - исследований конкретных социальных проблем[viii]. Вскоре были опубликованы первые монографии[ix]. К концу столетия конструкционистская литература включала в себя сотни кейс-стади, а также все более сложные и тонкие теоретические разработки[x]. Отчасти этот растущий интерес к социальным проблемам отражал изменения, происходившие в других социологических отраслях. Так, 1960-е гг. были временем расцвета исследований девиантности, связанного с развитием теории "наклеивания ярлыков". Однако к середине 1970-х гг. поток новых теоретических идей в рамках этого направления иссяк, одновременно теоретики "наклеивания ярлыков" были подвергнуты критике за неспособность должным образом оценить значение власти и политики[xi]. Некоторые ученые, например Дж. Китсьюз и Дж. Гасфилд, ранее занимавшиеся исследованиями девиантности, обратились к социологии социальных проблем.
В то же время изучение социальных движений - до этого периода тихая заводь в рамках социологической дисциплины - оживилось благодаря растущему интересу к движениям за гражданские права, антивоенным и студенческим движениям и стало сферой новых теоретических разработок и исследовательской активности. Исследования конструирования социальных проблем часто сосредоточивались на усилиях активистов того или иного движения привлечь внимание к игнорируемым социальным условиям. В частности, в работах о мобилизации ресурсов[xii] и фрейминге[xiii] изучались вопросы об организации движений и риторике, сходные с вопросами конструкционистского анализа.
Таким образом, развитию нового направления - исследований конструирования социальных проблем - способствовали как спад интереса к изучению девиантности, так и возросшее внимание к анализу социальных движений. Теоретические споры Сразу после своего появления конструкционизм стал подвергаться критике.
Сторонники традиционных объективистских подходов к изучению социальных проблем настаивали на том, что социологам следует по-прежнему изучать условия, обычно называемые социальными проблемами, вместо анализа процессов, в результате которых эти условия начинают рассматриваться как проблематичные[xiv]. Другие критики утверждали, что конструкционизм игнорирует тех, кто не обладает властью, позволяющей привлекать внимание к своим утверждениям-требованиям[xv]. Однако наиболее серьезная критика прозвучала со стороны С. Вулгара и Д. Полач[xvi], утверждавших, что конструкционистская аргументация неизбежно связана с "онтологическими подтасовками". Употребляя это выражение, они имели в виду следующее: конструкционистские аналитики делают вид, что не касаются социальных условий и сосредоточиваются на утверждениях-требованиях, тогда как в действительности их анализ основывается на допущениях о социальных условиях.
Так, в рамках обычной конструкционистской аргументации время А (до выдвижения утверждений-требований, например, до того, как жестокое обращение с детьми стало считаться социальной проблемой) может противопоставляться времени Б (после того, как утверждения-требования сконструировали новую социальную проблему, в данном случае жестокое обращение с детьми). Конструкционистские аналитики, утверждают Вулгар и Полач, обычно исходят, по крайней мере неявно, из допущения о том, что условие, относительно которого выдвигаются утверждения-требования, не изменилось (то есть дети подвергались жестокому обращению и во время А, и во время Б). Другими словами, допущения о социальных условиях (например, понимание того, что ситуация с жестоким обращением с детьми не изменилась) имеют существенное значение для конструкционистской аргументации; аналитики не ограничиваются - не могут ограничиваться - сосредоточением исключительно на утверждениях-требованиях. Критики Вулгара и Полач привела к расколу в конструкционистском лагере.
Некоторые социологи - строгие конструкционисты - сочли эту критику обоснованной; они утверждали, что аналитики действительно не должны делать никаких допущений о социальных условиях, ограничиваясь только изучением утверждений-требований[xvii]. Контекстуальные конструкционисты, напротив, настаивали на том, что социологическое исследование неизбежно вплетено в социальный контекст, то есть отделить утверждения-требования от людей, которые их выдвигают, от арен, на которых это происходит, или от аудиторий, которые реагируют на эти утверждения-требования, короче говоря, от их контекста, невозможно[xviii]. На практике зависимость аналитиков от языка - в свою очередь встроенного в социальный контекст - означает, что любой социологический анализ должен основываться на некоторых допущениях о социальной жизни. Возникающая подчас терминологическая путаница является результатом распространения понятия "социальная конструкция" в рамках целого ряда дисциплин за пределами социологии[xix]. Ученые, работающие в этих сферах, часто неправильно используют данный термин для обозначения ложных или ошибочных идей.
Этой путанице способствуют аналитики, иллюстрирующие процесс социального конструирования примерами сомнительных утверждений-требований. Например, популярность такого примера социально сконструированной проблемы, как ритуальное насилие в рамках сатанистского культа[xx], отражает тот факт, что каких-либо данных, обосновывающих обеспокоенность по этому поводу, крайне мало.
Отсутствие убедительных данных о том, что такое насилие имеет место, обнажает процесс социального конструирования и подчеркивает его значимость[xxi]. Важно понимать, что все знание - и подкрепленное весомыми данными, и почти неподкрепленное эмпирически - возникает и распространяется в процессе социального конструирования. Бедность - это такая же социальная конструкция, как и сатанистское ритуальное насилие.
Главные темы конструкционистских исследований Если первые модели естественной истории чрезмерно упрощали процессы возникновения и развития социальных проблем, то дальнейшие конструкционистские исследования позволили очертить общую последовательность такого развития: от появления утверждений-требований и их распространения до создания, осуществления и оценки социальной политики. Утверждения-требования и риторика.
Все утверждения-требования представляют собой попытку убедить некоторую аудиторию в существовании определенной социальной проблемы; утверждения-требования, таким образом, являются формой риторики[xxii]. Ответ на вопрос о том, что составляет убедительную риторику, меняется в зависимости от времени и места выдвижения утверждений-требований, однако конструкционистские исследования позволили выявить набор элементов, характерных для многих современных утверждений-требований.
Социальные проблемы часто иллюстрируются с помощью типизирующих примеров, обычно представляющих проблему в мелодраматическом виде - показывающих ужасные страдания жертв, бесчеловечность "злодеев" и т. д. Такого рода примеры соседствуют со статистическими данными, обычно характеризующими проблему как значительную и растущую[xxiii]. Определения социальных проблем являются, как правило, достаточно широкими (подтверждая тем самым статистические данные).
Во многих случаях определения ориентированы на классификацию проблемы; например, в процессе медикализации проблема представляется в качестве болезни, которая требует лечения, осуществляемого профессиональными медиками[xxiv]. Важнейшее место в рамках утверждений-требований обычно занимают объяснения, идентифицирующие причины проблемы. Кроме того, риторика конструирования социальных проблем должна содержать своего рода обоснование (warrant), объясняющее посредством обращения к ценностям, почему социальное условие следует считать проблематичным.
Почти всегда утверждения-требования включают в себя выводы и рекомендации, указывающие, как следует обращаться с проблемой, а также призывы к действию.
Данные элементы образуют своего рода "рецепт"; аргументация, составленная из них, может убедить многих людей в том, что проблема существует и заслуживает внимания и действия. Большинство современных социальных проблем представляет собой некоторую комбинацию этих риторических элементов. Эффективные утверждения-требования задействуют культурные ресурсы[xxv]. Каждая культура содержит идеи, символы, мотивы, ценности и другие элементы, которые могут использоваться для выдвижения убедительных утверждений-требований.
Конструирование новых социальных проблем часто происходит посредством переработки привычных элементов: старые образы детской невинности, эпидемического заболевания, несправедливости, заговора девиантов и тому подобное могут использоваться при выстраивании новых тревог. Новые утверждения-требования могут основываться на уже устоявшихся проблемах; знание традиционных форм угрозы детям или виктимизации женщин облегчает привлечение внимания к новым аналогичным проблемам. Кроме того, со временем область многих проблем расширяется: вначале они определяются в отношении наиболее тяжелых (хотя и менее распространенных) случаев, а впоследствии их определения становятся более широкими, охватывая множество других, менее серьезных случаев.
Так, посттравматический стресс первоначально определялся как достаточно редкое состояние, испытываемое ветеранами ожесточенных боевых действий, однако впоследствии этот диагноз стал распространяться на сексуальную виктимизацию, стрессы, связанные с работой, и множество других травм[xxvi]. Определения социальных проблем зависят от риторического выбора[xxvii]. Изнасилование может быть представлено как сексуальное преступление или преступление, связанное с насилием[xxviii]. Бедность может рассматриваться как явление, в основе которого находятся структурные неравенства, существующие в обществе, или как результат безответственности бедных.
Истории многих социальных проблем - это истории изменения конструкций, вытеснения прежнего понимания новыми утверждениями о причинах проблемы. При этом волны интенсивного внимания и беспокойства сменяются периодами относительного безразличия[xxix]. Индивиды и группы, выдвигающие утверждения-требования. Выбор риторических элементов зависит от людей, выдвигающих утверждения-требования[xxx]. Многие социальные проблемы конструируются активистами социальных движений.
Поскольку активисты обычно не обладают влиятельными связями с должностными лицами, определяющими и осуществляющими социальную политику, социальные движения используют демонстрации и другие тактические приемы для привлечения внимания к социальным условиям, которыми пренебрегают чиновники.
Группы давления представляют собой организации с более прочными связями с официальными структурами; они могут использовать этот доступ с целью лоббирования своих интересов. Утверждения-требования могут выдвигаться официальными лицами и правительственными органами, привлекающими внимание к социальным проблемам в сфере своей компетенции. Наконец, процесс выдвижения утверждений-требований может быть инициирован экспертами; ученые, врачи и другие авторитетные специалисты также могут идентифицировать социальные проблемы.
Выдвижение утверждений-требований может иметь различный масштаб. Некоторые хорошо разрекламированные кампании способствуют продвижению национальных или даже международных вопросов; другие имеют локальный характер, ограничиваясь отдельной организацией или каким-либо городом.
Однако даже те вопросы, которые первоначально конструировались широко и абстрактно, должны быть трансформированы в конкретные, локальные утверждения-требования[xxxi]. Выдвижение утверждений-требований - это конкурентный процесс: существует множество арен, в рамках которых могут конструироваться социальные проблемы (например, газетные площади, время, отведенное для телевизионных выпусков новостей, слушания в городских советах или парламентских комитетах), однако способность каждой арены "обрабатывать" утверждения-требования является ограниченной, вследствие этого индивидам и группам, выступающим с проблематизирующей риторикой, приходится конкурировать за часть общественного внимания[xxxii]. Многие из тех, кто выдвигают утверждения-требования, имеют свои интересы (vested interests) в этом процессе.
Активисты могут извлекать выгоду из своих движений и участвовать в кампаниях непосредственно с целью улучшения своего положения.
Кампании, осуществляемые группами давления, делают их более заметными и влиятельными в глазах как общественности, так и людей, определяющих политику. Чиновники обычно способствуют принятию предложений, увеличивающих их ресурсы или расширяющих сферу их властных полномочий.
Так, ФБР способствовало росту обеспокоенности серийными убийствами для того, чтобы обеспечить поддержку программе развития национальной системы сбора данных[xxxiii]. Подобным образом эксперты повышают свою значимость, играя ключевые роли в конструировании социальных проблем, как это было, например, когда детские рентгенологи занимали лидирующие позиции в выдвижении утверждений-требований относительно жестокого обращения с детьми[xxxiv]. В ходе многих кампаний по конструированию социальных проблем заключаются союзы между людьми, выдвигающими утверждения-требования, основанные на совместных интересах. Например, эксперты могут получать финансирование и признание со стороны официальных лиц, тогда как последние выигрывают, заручаясь авторитетным мнением[xxxv]. Хотя риторика конструирования социальных проблем обычно преуменьшает такую заинтересованность, лишь немногие из тех, кто выдвигают утверждения-требования, полностью альтруистичны.
Успешное выдвижение утверждений-требований может привести к "приватизации" социальной проблемы. То есть конструирование проблемы - ее масштаба, причин, решений и т. д. - может принести широкое признание людям, выдвигающим утверждения-требования[xxxvi]. Когда возникают новые вопросы о какой-либо проблеме, люди обращаются за интерпретацией к ее "собственникам". "Собственность" такого рода даже активистов превращает из аутсайдеров в инсайдеры: она трансформирует социальные движения в группы давления.
"Собственники" обретают влиятельность; они обнаруживают, что в их власти расширить сферу "своей" проблемы или даже сконструировать новую[xxxvii]. Сохранение и расширение выгод, получаемых в результате владения проблемой, становится важным вопросом для многих из тех, кто выдвигают утверждения-требования. Роль медиа.
Конструирование социальных проблем начинается с первичных утверждений-требований[xxxviii]. Медиа могут инициировать конструирование социальной проблемы, например, посредством журналистских расследований, но чаще они распространяют утверждения-требования активистов или кого-либо другого из выдвигающих первичные утверждения-требования.
При этом медиа транслируют и трансформируют последние таким образом, чтобы они соответствовали канонам (conventions) медиа-репрезентаций.
В случае с прессой это означает представление утверждений-требований в качестве новостей; в случае с развлекательными медиа утверждения-требования, конструирующие проблему, становятся темами ток-шоу, сюжетами телесериалов и т. д. Как пресса, так и развлекательные медиа основываются на определенных канонах или формулах: ожидается, что новости должны быть сбалансированы, насыщены фактическим материалом и объективны; свои требования свойственны и развлекательным жанрам.
Утверждения-требования, конструирующие социальную проблему, должны соответствовать этим канонам; как новостные, так и развлекательные медиа отдают предпочтение утверждениям-требованиям, которые могут быть представлены в виде убедительных нарративов, соответствующих формулам жанра[xxxix]. Представление социальных проблем медиа определяется ресурсами последних: провести кампанию по конструированию социальной проблемы легче из медиа-центров, таких, как Нью-Йорк и Лос-Анджелес, нежели из мест с более ограниченными медиа-ресурсами.
Медиа, таким образом, реконструируют социальные проблемы во вторичные утверждения-требования.
Представление социальных проблем медиа может расширить пределы досягаемости утверждений-требований; некоторые медиа-аудитории насчитывают десятки миллионов человек. Однако можно легко преувеличить влияние медиа; получение сообщений, содержащих утверждения-требования, не означает их принятие. Неверно утверждать, что члены аудитории некритически принимают все сообщения, передаваемые медиа.
Тем не менее изменение уровня внимания медиа может повлиять на представления общественности о социальных проблемах. Криминологи признают, что большая часть волн преступности, моральных паник и страхов по поводу наркотиков отражает в большей степени изменения уровня внимания со стороны медиа, нежели рост криминальной активности, употребления наркотиков или масштабов других социальных условий, вызывающих беспокойство[xl]. Для того, чтобы привлечь внимание аудитории, сообщения медиа должны обладать новизной. Утверждения-требования о новых социальных проблемах, а также новые утверждения-требования о знакомых проблемах являются "сырьем" как для информационных программ, так и для популярной культуры.
Такие утверждения-требования могут вызвать волны внимания со стороны медиа, идеальные для попадания данного вопроса в поле зрения общественности, однако предпочтение, отдаваемое медиа новым темам, означает, что как только проблема привлекает к себе повышенное внимание медиа, последние обычно начинают поиск других, более свежих тем, даже несмотря на то, что проблема по-прежнему существует[xli]. Распространение медиа, прежде всего рост числа кабельных телеканалов и возникновение Интернета, отражает переход от масс-медиа, ориентированных на широкую гетерогенную аудиторию, к медиа, нацеленным на узкие гомогенные рынки[xlii]. Это означает, что многие утверждения-требования циркулируют только в определенных сегментах населения, а те, кто конструирует социальные проблемы, используют различную риторику для различных аудиторий. Лишь относительно небольшое число утверждений-требований достигает всего населения.
Реакция общественности на утверждения-требования.
Предположение о том, что представление социальных проблем медиа автоматически влияет на общественное мнение, чрезмерно упрощает действительность.
Индивиды интерпретируют первичные и вторичные утверждения-требования и перерабатывают их в свое ("popular") понимание социальных проблем.
Хотя социологи чаще всего пытаются измерить реакции общественности посредством обследований общественного мнения, опросы обычно сводят сложную картину понимания ситуации респондентами к ответам типа "за" и "против" на простые вопросы. Альтернативный подход заключается в изучении третичных утверждений-требований, выдвигаемых обычными людьми в рамках фокус-групп[xliii] или в форме фольклора: рассказываемых друг другу историй, анекдотов (jokes), карикатур (cartoons) и т. д. Утверждения-требования, выдвигаемые в настоящее время, часто становятся темами современных легенд (историй, которые рассказываются так, словно они имели место в действительности, часто в форме «это случилось с другом моего друга») или циклов анекдотов (joke cycles), представляющих собой ряд анекдотов на общую тему[xliv]. Фольклор предполагает определенный уровень интереса людей; истории и шутки должны быть достаточно захватывающими для того, чтобы их запомнили и повторяли.
Фольклор часто содержит предупреждения об опасностях современной жизни, такие, как истории о ритуалах посвящения в члены шайки через совершение убийства, страшных новых видах преступлений, умышленной передаче ВИЧ и тому подобном. Поскольку фольклор сводит социальные проблемы к коротким развлекательным историям и шуткам, их образность способствует упрощению сложных вопросов, превращая их в мелодрамы. В данном случае "злодеи" со скверными помыслами безжалостно эксплуатируют наивных и невинных жертв.
Фольклор распространяется посредством существующих социальных сетей. Так, легенды или шутки, содержащие определенные конструкции социальных проблем (часто критические по отношению к обществу в целом), распространяются среди афроамериканцев[xlv], геев-мужчин[xlvi] и в других меньшинствах.
Поскольку существование фольклора зависит от его способности быть запоминающимся и легко повторяемым, его изучение позволяет прояснить понимание социальных проблем обычными людьми. Итак, выдвижение утверждений-требований можно рассматривать как процесс, обычно начинающийся с относительно сложных первичных утверждений-требований, основанием которых является четко выраженная политическая или социальная идеология активистов или профессиональное экспертное знание.
Медиа трансформируют их в более простые, идеологически менее нагруженные вторичные утверждения-требования, соответствующие определенным жанровым критериям. Наконец, осмысление данной риторики людьми ведет к формированию третичных утверждений-требований, еще более сжатых и упрощенных. В зависимости от того, какие утверждения-требования рассматриваются, мы можем иметь дело с различными конструкциями какой-либо социальной проблемы.
Утверждения-требования и социальная политикаАвторами большинства работ о социальной политике являются представители политической науки, сосредоточивающиеся на деятельности законодательных учреждений, бюрократий и других правительственных органов. Конструкционистский анализ предполагает переориентацию внимания исследователей, а именно изучение той роли, которую играют в формировании социальной политики представления о социальных проблемах.
Формирование политики. Традиционные социологические объяснения формирования политики подразделяются, как правило, на объяснения, основанные на идее ценностей, - представляющие политику как отражение социетального консенсуса относительно общих ценностей, - и модели, основанные на идее интересов, - предполагающие, что политика формируется с целью реализации интересов групп, обладающих властью.
Оба подхода указывают на важные аспекты формирования политики: риторика, оправдывающая новую политику, почти всегда подкрепляется ссылкой на широко распространенные ценности, тогда как различия во власти облегчают продвижение и осуществление той или иной политики. Между тем в политической науке растет число работ о конструировании политики, то есть о том, как дефиниции проблем и другие утверждения-требования определяют процесс формирования политики[xlvii]. Кроме того, социологи политики стали уделять больше внимания манипулированию символами в рамках данного процесса.
Законодательные учреждения и другие органы формирования политики являются привлекательным местом для людей, выдвигающих утверждения-требования, - продвигающих свои определения проблем и предлагающих решения. Ключевые вопросы в данном случае таковы: какие утверждения-требования окажут влияние на ход формирования политики; какие вопросы займут приоритетные позиции в "повестке дня" людей, формирующих политику; какой вариант действий в отношении проблемы будет выбран из существующих альтернатив. Если исследования конструирования социальных проблем обычно сосредоточиваются на роли активистов и социальных движений в привлечении общественного внимания к некоторым вопросам, то исследования конструирования социальной политики часто высвечивают значение утверждений-требований, выдвигаемых инсайдерами - чиновниками и заинтересованными группами, составляющими государственное устройство, то есть теми, кто, как правило, обладает возможностями влиять на формирование политики[xlviii]. В отличие от кампаний по выдвижению утверждений-требований, осуществляемых аутсайдерами и нацеленных на то, чтобы привлечь внимание медиа и вызвать обеспокоенность общественности, деятельность инсайдеров, понимающих, как воздействовать на процесс формирования политики, обычно менее заметна.
Инсайдерами могут быть чиновники; так, нынешняя обеспокоенность жестоким обращением с детьми является результатом целенаправленных усилий по документированию проблемы физического насилия, предпринимавшихся Бюро охраны детства США[xlix]. Подобным образом, Бюро по защите гражданских прав США (U. S. Office of Civil Rights) сыграло ключевую роль в том, чтобы вопрос о правах людей с ограниченными возможностями оказался в федеральной повестке дня[l]. Хорошо развитые заинтересованные группы, такие, как Национальная ассоциация развития расовых меньшинств или Национальная стрелковая ассоциация, имеют своих лоббистов, прочные связи которых с законодателями и другими чиновниками обеспечивают им больший доступ к формированию политики и большее влияние на этот процесс по сравнению с активистами социальных движений, находящимися вне государственного аппарата. Хотя утверждения-требования привлекают внимание к определенным проблемам, процесс формирования политики определяется также наличием предложений по осуществлению тех или иных мер[li]. Часто конкурирующие утверждения-требования представляют проблему по-разному, что ведет к столкновению различных планов по ее решению.
Различные предложения пользуются поддержкой различных органов и заинтересованных групп; обычно те, кто продвигает определенную политику, надеются реализовать свои собственные интересы (например, какое-либо агентство может выступать за принятие определенной программы, которую оно будет осуществлять, используя увеличенный бюджет).
Совокупность организаций и идей, ориентированных на проведение политики в какой-либо области, составляет определенную сферу политики (policy domain)[lii]. Конкуренция внутри какой-либо сферы может привести к поиску поддержки со стороны медиа и общественности (во многом так же, как это происходит при конструировании социальных проблем), кроме того, она может потребовать заключения политических союзов для продвижения определенных предложений. Обычно сферы политики эволюционируют с течением времени - по мере вхождения в сферу новых групп, появления новых определений проблем и новых предложений по поводу политики, изменения представлений о причинах и возможных вариантах решения проблем. Этот процесс чаще имеет форму постепенного развития, нежели резких сдвигов[liii]. На процесс формирования политики влияют также политические соображения[liv]. Новая администрация может сосредоточиться на сокращении или расширении масштабов правительственных программ.
Какое-либо драматическое событие может привлечь внимание медиа к определенной социальной проблеме и сделать ее предметом беспокойства со стороны общественности, в результате те, кто формирует политику, скорее всего поспешат заняться данной темой, хотя до этого времени они могли и не считать ее приоритетной.
Работа с социальными проблемами.
После того, как политика объявлена, наступает время ее осуществления. Это работа "бюрократов уличного уровня": офицеров полиции, социальных работников и других индивидов, которые сталкиваются с реальными ситуациями и должны принимать решения о том, является ли какая-либо ситуация примером определенной социальной проблемы, и какой может быть надлежащая реакция.
В данном случае конструкционистский анализ пересекается с другими областями социологических исследований, в частности, с полевыми исследованиями процесса "наклеивания ярлыков", которым занимаются полиция и другие должностные лица.
Законодательный орган может принять закон об уголовной ответственности за сексуальное преследование (stalking), однако каждый индивид, считающий внимание другого индивида назойливым, должен решить, является ли данное поведение примером сексуального преследования. В свою очередь, офицеры полиции должны выслушивать жалобы, принимать решение о том, какая из них соответствует сфере уголовной ответственности, и арестовывать (и таким образом наклеивать ярлык на) индивидов за совершение актов сексуального преследования. Такого рода действия конструкционисты называют "работой с социальными проблемами" (social problems work)[lv]. (Работой с социальными проблемами занимаются не только профессионалы; жертвы, очевидцы и медиа также решают, когда применять обозначение "социальная проблема", однако ярлыки, наклеиваемые профессионалами, имеют особенно ощутимые последствия).
Свобода действий и неопределенность играют ключевую роль в работе с социальными проблемами[lvi]. Ситуации и события не обязательно точно соответствуют определенным категориям. "Работники с социальными проблемами" постоянно должны принимать решения: этот случай является примером социальной проблемы, а этот нет; в этом случае наилучшим вариантом будут формальные действия, а в других лучше действовать неформально или ничего не предпринимать и т. д. Обозначение некоторого поведения или некоторой ситуации в качестве социальной проблемы имеет важные последствия.
Работники с социальными проблемами активно применяют социологическое воображение, поскольку классификация какого-либо случая как примера социальной проблемы предполагает извещение индивидов, вовлеченных в данную ситуацию (в качестве правонарушителя, жертвы или как-либо еще), о том, что эта конкретная "личная трудность" относится к более широкой "общественной проблеме". Исследования работы с социальными проблемами позволили сформулировать важные вопросы в ряде областей, такие, как "наклеивание ярлыков" на несговорчивых или недееспособных правонарушителей[lvii], обучение женщин, подвергающихся физическому насилию, реинтерпретировать эмоциональный кризис как виктимизацию[lviii], информирование клиентов профессионального обучения об их ограниченном выборе[lix] и т. д. Оценка политики. Социология социальных проблем неизменно сосредоточивается на вопросах, вызывающих беспокойство и заставляющих людей выдвигать утверждения-требования. Так и исследователи, анализирующие оценку политики, склонны уделять особое внимание критикам, которые заявляют, что проводимая политика является провальной, ошибочной, неэффективной и т. д. Успешная социальная политика редко представляет собой безупречные решения, обладающие немедленным эффектом, скорее она ведет к постепенному улучшению ситуации (например, в США на протяжении последних десятилетий число автомобильных аварий со смертельным исходом на миллион проеханных миль автодорог постепенно сокращалось благодаря сочетанию таких факторов, как производство более надежных автомобилей, более безопасное устройство дорог и др. ). Ключевым вопросом для конструкционистов является вопрос о конструкциях социальной политики.
Критика политики может быть связана с перфекционизмом, однако ожидания того, что проводимая политика полностью устранит социальные проблемы, почти всегда ведут к разочарованию.
Другой вид риторики включает в себя утверждения о безотлагательности; те, кто их выдвигают, заявляют о том, что ситуация является критической, что-то должно быть сделано немедленно и что люди, определяющие политику, должны объявить проблеме "войну". Некоторые утверждения-требования отражают заинтересованность собственников проблемы в поддержании высокого уровня обеспокоенности ею; если "их" проблема исчезнет, то же самое может произойти с их влиянием.
Таким образом, те, кто выдвигают утверждения-требования, стремятся к расширению масштабов "своей" проблемы, призывая предпринять новые или более широкие усилия по изменению ситуации. Утверждения-требования, призывающие проводить определенную политику, часто становятся объектом критики. Призывы к незамедлительному решению, такие, как заявления о критическом положении дел или "войне с социальной проблемой", обычно порождают нереалистичные ожидания или ведут к расходованию ресурсов на "экстренные меры", не пригодные для эффективного обращения с проблемой в долгосрочной перспективе[lx]. По мнению аналитиков, во многих случаях утверждения-требования о природе социальной проблемы (и о легкости, с какой она может быть устранена) способствуют проведению политики, которая впоследствии скорее всего будет определяться как неудачная.
В то же самое время, когда социальная политика становится мишенью для критики, выдвижение утверждений-требований, которое привело к проведению данной политики, порождает инерцию[lxi]. Адвокаты проводимой политики и те, кто обладает собственными интересами в ее сохранении, включая инициаторов конструирования социальной проблемы, медиа и тех, кто вовлечен в осуществление политики в качестве работников с социальной проблемой, вероятнее всего будут ее защищать. Часто такого рода защитники утверждают, что любые недостатки, свойственные политике, являются следствием нехватки ресурсов: если бы законы были жестче, бюджет больше, а работники с социальной проблемой многочисленнее, политика, говорят они, была бы успешной.
Хотя изредка происходят резкие изменения в политике (например, отмена "сухого закона"), защитники обычно обеспечивают неизменность существующего курса. Направления дальнейших исследованийРанние конструкционистские теоретические разработки предписывали исследователям изучать истории социальных проблем, в результате чего большинство конструкционистских исследований представляло собой кейс-стади.
Типичный исследовательский проект сосредоточивается на роли конкретных действующих лиц на конкретных стадиях конструирования какой-либо современной проблемы. Получающаяся в результате картина конструирования социальной проблемы обычно является более тонкой и сложной по сравнению с той схемой, которая описывалась в ранних теоретических работах.
Тем не менее, необходимым условием для дальнейшего развития конструкционизма является выход за пределы узких рамок кейс-стади.
Сравнительные и исторические исследования.
Большинство конструкционистских исследований сосредоточивается на современных Соединенных Штатах, при этом данные работы в основном касаются социальных проблем, пользующихся общенациональным вниманием.
Эту закономерность легко понять: конструкционизм появился в рамках американской социологии, а американским социологам проще всего изучать современные проблемы в своей собственной стране, кроме того, библиотеки, как правило, собирают и хранят указатели национальных источников (например, национальных журналов и крупнейших газет, документов федерального правительства, новостей теле - и радиокомпаний).
Впрочем, существуют и исключения: исследования социальных проблем, конструируемых в других странах или в определенной местности, а также конструировавшихся в прошлом. Конструирование социальных проблем определяется культурой и социальной структурой, свойственными данной социальной среде. Культура и социальная структура, варьирующиеся в зависимости от места и времени, формируют контекст, в рамках которого люди выдвигают и реагируют на утверждения-требования.
Исторические и сравнительные исследования, сопоставляющие возникновение и развитие социальных проблем в разных местах и в разное время, позволяют выявить влияние таких культурных и структурных различий. Одни и те же социальные проблемы могут конструироваться по-разному в различных социальных условиях[lxii], при этом на вид странные утверждения-требования могут иметь смысл при рассмотрении в их собственном контексте[lxiii]. Распространение. Другое направление дальнейших исследований, связанное с предыдущим, предполагает анализ распространения конструкций социальных проблем.
В США легче инициировать процесс выдвижения утверждений-требований из медиа-центров, таких как Нью-Йорк, Лос-Анджелес и Вашингтон[lxiv]. Медиа распространяют конструкции социальных проблем из этих центров к периферии: городам регионального значения и глубинке (heartland). Социальные проблемы распространяются также, пересекая международные границы[lxv]. Процесс распространения предполагает наличие объекта (в данном случае утверждений-требований), отправителей (тех, кто распространяет утверждения-требования), получателей и каналов, связывающих отправителей и получателей.
Условием успешного распространения утверждений-требований обычно является достаточное сходство отправляющего и принимающего обществ, наделяющее утверждения-требования (о том, что некоторое социальное условие существует, обладает определенными характеристиками, должно считаться проблематичным и т. д. ) риторической властью в обоих обществах, а также существование каналов передачи утверждений-требований от одного к другому. В целом социальные проблемы легче всего распространяются между обществами, члены которых говорят на одном и том же языке: коммуникация в данном случае облегчается благодаря новостным передачам, общей популярной культуре, контактам между коллегами по социальным движениям и профессионалами, занимающимися работой с социальными проблемами. Обычно утверждения-требования, выдвигаемые в Соединенных Штатах, которые обладают влиятельными новостными и развлекательными медиа, имеющими аудитории во многих странах, распространяются на другие англоговорящие нации, такие, как Канада и Великобритания.
Менее типичным является распространение американских утверждений-требований в странах, не говорящих на английском языке, таких, как Франция, или распространение в США утверждений-требований, выдвигаемых в других странах. Неконструируемые или будущие проблемы. Целью большинства конструкционистских исследований является объяснение возникновения и развития определенных проблем, при этом лишь немногие исследователи пытаются понять безуспешность некоторых утверждений-требований.
Например, Р. Столингз[lxvi] отмечает, что широкомасштабное выдвижение утверждений-требований об опасности землетрясений и необходимости защитных мер, которым занимались эксперты и официальные лица, было относительно безуспешным в плане формирования социальной политики. Другие исследователи[lxvii] указывают на то, что опасность кофеина для здоровья не вызывает значительного беспокойства, тогда как риск, связанный с употреблением никотина, определяется в качестве значительной социальной проблемы.
В целом конструкционисты избегают задавать вопросы о том, почему некоторые проблемы остаются несконструированными и какие проблемы могут конструироваться в будущем. Такие темы, как представляется, предполагают признание приоритета объективных условий, поскольку аналитик должен идентифицировать некоторые условия в качестве заслуживающих по той или иной причине более интенсивного или, по крайней мере, более успешного выдвижения утверждений-требований.
Тем не менее такого рода вопросы важны. Вообразите социолога-конструкциониста в 1960 г. , когда движение за гражданские права еще не завладело вниманием нации, а вопросы об освобождении женщин, правах геев и многие другие, ныне привычные, были еще за пределами повестки дня. Разве стремление аналитика оценить потенциал конструирования различных социальных проблем было бы неразумным? Современные аналитики предлагают ретроспективные объяснения успешного роста некоторых движений, указывающие на активистов, мобилизующих ключевые ресурсы, на изменения медиа-практик, сдвиги в культуре и т. д. Существует ли какая-либо причина для того, чтобы не проецировать подобные модели на будущее и не обращаться к вопросу о потенциале успешного выдвижения утверждений-требований в отношении различных социальных проблем? Значение конструкционизма Интерес социологов к социальным условиям, называемым социальными проблемами, традиционно сосредоточивался на природе этих условий, их размерах, образцах, причинах и т. д. Эти вопросы были и остаются легитимными, важными темами для социологического исследования.
Однако, поскольку эти условия были столь различны, термин "социальные проблемы" вряд ли мог быть чем-то большим, нежели общим ярлыком, неопределенным концептуальным одеялом, охватывающим огромное аналитическое пространство.
Конструкционизм сужает эту сосредоточенность до того, что объединяет эти разнообразные условия, - процесса определения условий в качестве социальных проблем - и стремится объяснить его. Конструирование социальных проблем - это сложный процесс выдвижения убедительных утверждений-требований, которые создаются и распространяются некоторой группой индивидов, привлекающих внимание, вызывающих обеспокоенность со стороны медиа, общественности и тех, кто определяет политику, и способствующих принятию определенных мер. На каждой стадии этого процесса происходит приписывание и согласование смысла; конструирование социальных проблем, таким образом, есть важная форма символического взаимодействия.
В настоящее время конструкционизм является хорошо развитым, признанным направлением в социологии социальных проблем. Его дальнейшее развитие зависит от способности аналитиков расширить поле своего внимания, выйти за пределы кейс-стади посредством сравнительного анализа, а также изучения распространения социальных проблем и других процессов, охватывающих множество случаев. При условии такого развития конструкционистский анализ социальных проблем может и дальше оставаться продуктивной ареной для интеракционистских исследований.
* Best, Joel. Social problems // Handbook of symbolic interactionism / Ed. by L. T. Reynolds, N. J. Herman-Kinney. Walnut Creek, CA: AltaMira Press, 2003.
P. 981-996. Copyright © 2003 by AltaMira Press. All rights reserved. Перепечатка с разрешения издательства AltaMira Press.
Пер. с англ. Иcкэндэра Ясавеева.
Примечания [i] Fuller, Richard C. , Richard R. Myers. The natural history of a social problem // American sociological review. 1941.
Vol. 6. P. 320. [ii] Blumer, Herbert.
Social problems as collective behavior // Social problems.
1971. Vol. 18. P. 300. [iii] Berger, Peter L. , Thomas Luckmann.
The social construction of reality.
Garden City, NY: Doubleday, 1966. [iv] Spector, Malcolm, John I. Kitsuse.
Constructing social problems. Menlo Park, CA: Cummings, 1977.
[v] Ibid. P. 75. [vi] Blumer, Herbert.
Social problems as collective behavior // Social problems.
1971. Vol. 18. P. 298-306. [vii] Mauss, Armand L. Social problems as social movements. Philadelphia: Lippincott, 1975.
[viii] Pfohl, Stephen J. The discovery of child abuse // Social problems. 1977. Vol. 24. P. 310-323; Rose, Vicki McNickle.
Rape as a social problem // Social problems.
1977. Vol. 25. P. 75-89. [ix] Gusfield, Joseph R. The culture of public problems. Chicago: University of Chicago Press, 1981; Wiener, Carolyn L. The politics of alcoholism. New Brunswick, NJ: Transaction, 1981.
[x] Loseke, Donileen R. Thinking about social problems.
2nd ed. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 2003. [xi] Sumner, Colin. The sociology of deviance.
New York: Continuum, 1994. [xii] McCarthy, John D. , Mayer N. Zald. Resource mobilization and social movements // American journal of sociology.
1977. Vol. 82. P. 1212-1241. [xiii] Benford, Robert D. , David A. Snow. Framing processes and social movements // Annual review of sociology.
2000. Vol. 26. P. 611-639. [xiv] Jones, Brian J. , Joseph A. McFalls Jr. , Bernard J. Gallagher.
Toward a unified model for social problems theory // Journal for the theory of social behaviour.
1989. Vol. 19. P. 337-356. [xv] Collins, Patricia Hill.
The social construction of invisibility // Perspectives on social problems.
1989. Vol. 1. P. 77-93. [xvi] Woolgar, Steve, Dorothy Pawluch. Ontological gerrymandering: the anatomy of social problems explanations // Social problems.
1985. Vol. 32. P. 214-227. [xvii] Ibarra, Peter R. , John I. Kitsuse. Vernacular constituents of moral discourse: an interactionist proposal for the study of social problems // Constructionist controversies: issues in social problems theory / Ed. by G. Miller, J. A. Holstein.
Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1993. P. 21-54. [xviii] Best, Joel. But seriously folks: the limitations of the strict constructionist interpretation of social problems // Constructionist controversies: issues in social problems theory / Ed. by G. Miller, J. A. Holstein.
Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1993.
P. 109-127. [xix] Hacking, Ian. The social construction of what? Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. [xx] Richardson, James T. , Joel Best, David G. Bromley (eds. ) The satanism scare.
Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1991.
[xxi] Best, Joel. The apparently innocuous ‘just’, the law of levity, and the social problems of social construction // Perspectives on social problems. 2000.
Vol. 12. P. 3-14. [xxii] Best, Joel. Threatened children. Chicago: University of Chicago Press, 1990; Gusfield, Joseph R. Op. cit. ; Ibarra, Peter R. , John I. Kitsuse.
Op. cit. [xxiii] Best, Joel.
Damned lies and statistics. Berkeley: University of California Press, 2001. [xxiv] Conrad, Peter.
Medicalization and social control // Annual review of sociology.
1992. Vol. 18. P. 209-232. [xxv] Best, Joel.
Random violence.
Berkeley: University of California Press, 1999. [xxvi] Scott, Wilbur J. The politics of readjustment.
Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1993.
[xxvii] Loseke, Donileen R. Thinking about social problems.
2nd ed. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 2003.
[xxviii] Rose, Vicki McNickle.
Op. cit. [xxix] Jenkins, Philip. Moral panic.
New Haven, CT: Yale University Press, 1998; Jenkins, Philip. Mystics and Messiahs.
New York: Oxford University Press, 2000. [xxx] Loseke, Donileen R. Thinking about social problems.
2nd ed. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 2003. [xxxi] Mann, Ruth M. Who owns domestic abuse? Toronto: University of Toronto Press, 2000.
[xxxii] Hilgartner, Stephen, Charles L. Bosk.
The rise and fall of social problems: a public arenas model // American journal of sociology. 1988. Vol. 94, № 1. P. 53-78. [xxxiii] Jenkins, Philip.
Intimate enemies. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1992. [xxxiv] Pfohl, Stephen J. Op. cit. [xxxv] Best, Joel.
Random violence. Berkeley: University of California Press, 1999. [xxxvi] Gusfield, Joseph R. Op. cit. ; Mann, Ruth M. Op. cit. [xxxvii] Jenness, Valerie, Kendal Broad.
Hate crimes. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1997.
[xxxviii] Best, Joel. Threatened children.
Chicago: University of Chicago Press, 1990; Best, Joel.
Random violence. Berkeley: University of California Press, 1999.
[xxxix] Lowney, Kathleen S. Baring our souls. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1999; Nichols, Lawrence T. Social problems as landmark narratives // Social problems. 1997.
Vol. 44. P. 324-341. [xl] Fishman, Mark. Crime waves as ideology // Social problems. 1978.
Vol. 25. P. 531-543; Jenkins, Philip. Synthetic panics. New York: New York University Press, 1999; Goode, Erich, Nachman Ben-Yehuda.
Moral panics. Cambridge, MA: Blackwell, 1994.
[xli] Downs, Anthony. Up and down with ecology - the "issue-attention cycle" // Public interest.
1972. Vol. 28. P. 38-50. [xlii] Best, Joel. Social progress and social problems // Sociological quarterly. 2001.
Vol. 42. P. 1-12. [xliii] Sasson, Theodore. Crime talk.
Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1995. [xliv] Fine, Gary Alan. Manufacturing tales.
Knoxville: University of Tennessee Press, 1992; Dundes, Alan. Cracking jokes.
Berkeley, CA: Ten Speed, 1987. [xlv] Turner, Patricia A. I heard it through the grapevine.
Berkeley: University of California Press, 1993; Fine, Gary Alan, Patricia A. Turner. Whispers on the color line. Berkeley: University of California Press, 2001.
[xlvi] Goodwin, Joseph P. More man than you’ll ever be. Bloomington: Indiana University Press, 1989.
[xlvii] Edelman, Murray. Constructing the political spectacle. Chicago: University of Chicago Press, 1988; Rochefort, David A. , Roger W. Cobb.
(eds. ) The politics of problem definition. Lawrence: University Press of Kansas, 1994.
[xlviii] Kingdon, John W. Agendas, alternatives, and public policies. New York: HarperCollins, 1984.
[xlix] Nelson, Barbara J. Making an issue of child abuse.
Chicago: Chicago University Press, 1984. [l] Scotch, Richard K. From good will to civil rights.
Philadelphia: Temple University Press, 1984. [li] Kingdon, John W. Op. cit. [lii] Burstein, Paul. Policy domains // Annual review of sociology.
1991. Vol. 17. P. 327-350. [liii] Burstein, Paul, Marie Bricher. Problem definition and public policy // Social forces. 1997.
Vol. 75. P. 135-169. [liv] Kingdon, John W. Op. cit. [lv] Holstein, James A. , Gale Miller. Social constructionism and social problems work // Reconsidering social constructionism / Ed. by J. A. Holstein, G. Miller.
Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1993. P. 151-172; Miller, Gale, James A. Holstein (eds. ) Social problems in everyday life. Greenwich, CT: JAI Press, 1997.
[lvi] Loseke, Donileen R. Thinking about social problems. 2nd ed. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 2003. [lvii] Holstein, James A. Court-ordered insanity.
Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1993. [lviii] Loseke, Donileen R. The battered woman and shelters.
Albany: State University of New York Press, 1992. [lix] Miller, Gale.
Enforcing the work ethic. Albany: State University of New York Press, 1991.
[lx] Best, Joel. Random violence. Berkeley: University of California Press, 1999; Lipski, Michael, Steven Rathgeb Smith.
When social problems are treated as emergencies // Social service review.
1989. Vol. 63. P. 5-25. [lxi] Becker, Howard S. The power of inertia // Qualitative sociology. 1995. Vol. 18. P. 301-309. [lxii] Jenkins, Philip.
Intimate enemies. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1992; Jenkins, Philip.
Moral panic. New Haven, CT: Yale University Press, 1998. [lxiii] Fine, Gary Alan. Scandal, social conditions, and the creation of public attention // Social problems.
1997. Vol. 44. P. 297-323; Fine, Gary Alan, Lazaros Christoforides. Dirty birds, filthy immigrants, and the English sparrow war // Symbolic interaction. 1991.
Vol. 14. P. 375-393. [lxiv] Best, Joel.
Random violence. Berkeley: University of California Press, 1999.
[lxv] Best, Joel (ed. ). How claims spread. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 2001. [lxvi] Stallings, Robert A. Promoting risk.
Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter, 1995.
[lxvii] Troyer, Ronald J. , Gerald E. Markle. Coffee drinking // Social problems.
1984. Vol. 31. P. 403-416.
0 коммент.:
Отправить комментарий