Рассуждения о промышленных рынках как сетях и как социальных системах

Автор предлагает три объяснения промышленных рынков в качестве социальных систем.

Исследователи промышленного маркетинга давно осознали вопрос взаимосвязи рынков и маркетинговой деятельности, обозначив фирмы вместе с промышленными рынками как включенные социальные системы. В результате на первый план выдвигаются, по крайней мере, пять элементов анализа: индивид, фирма, отношение, сеть, и (иногда скрыто) окружающая среда.

Луман предлагает общую теорию социальных систем, которые отличны от своего окружения и обладают действующими свойствами в коммуникации посредством «аутопойесиса». Однако Луман рассматривал рынки, в общем и абстрактном смысле, как нейтральные границы или условия горизонта, схваченные в массовых и обобщенных символических денежных средствах. Введение Задача этой статьи - понять, как мы можем идентифицировать сферу и границы (а также социальное/бизнес окружение) промышленных рынков и промышленной маркетинговой деятельности для осуществления и координирования этой деятельности [Holmen and Pedersen, 2003]. Я беру объяснение Луманом [1995] действующих или «аутопойетических» социальных систем за основу идентификации трех нарративов о промышленных рынках. Я воспользуюсь абстрактностью утверждения Лумана и поэтому его игнорированием при соединении своего анализа со специфическими формами социальной организации, чтобы идентифицировать три возможных нарратива сферы и границ или горизонтов промышленного рынка.

Практические последствия этих «нарративных» идентификаций состоят в выражении того, как промышленная маркетинговая деятельность и ее базовые способности соотносятся в границах компании с ее другими возможностями и видами деятельности. Последствия заключаются также в том, каким образом маркетинговая деятельность и маркетинговые возможности организованы в отношении к рыночной деятельности и рыночным возможностям, исходящим от других компаний, которые, однако, организованы в действующих рынках. В статье за точку отсчета взят сетевой подход к промышленным рынкам и промышленную маркетинговую деятельность.

Я обращаюсь к тому, каким образом исследователи и те, кто вовлечен в промышленные рынки, могли бы прийти к размышлениям о границах и горизонтах этих рынков [Easton, 1992; Gadde, Huemer and Hakansson, 2003]. Рассматривая промышленные рынки в качестве сетей, мы сразу же концептуализируем промышленную маркетинговую деятельность как стратегическую, таким образом, требуя отбора среди раздельных и абсолютно ясных наборов альтернативных сценариев в условиях непреодолимой неопределенности [Abell, 2003; Potts, 2000]. В той мере, в которой сети предшествуют определенным требованиям деятельности, действия также являются включенными [embedded] [Granovetter, 1985; Callon, 1998; Hattson, 2003]. Всякая осознаваемая свобода в интерпретации лумановских принципов с точки зрения особых социальных организаций, конечно, смягчается установленными объяснениями социальной и экономической организации.

Чтобы идентифицировать практические последствия объяснения природы границ или горизонтов промышленных рынков и промышленной маркетинговой деятельности, я должен обратиться к вопросам организации бизнеса. Объяснение Ричардсоном [1972] видов бизнес-деятельности, требующих дополнительных способностей, которые могут различаться по степени схожести, и с разными сопутствующими организационными случайностями, оказало влияние на формирование исследований промышленного маркетинга [Dubois, 1998; Dubois and Gadde, 2002]. Два заключения можно вывести из связи промышленного маркетинга Ричардсона.

Первое, акцент Ричардсона на промежуточных, относительных и долговременных бизнес-связях, вместе с обсуждением и решением вопросов координации дополнительных и несхожих способностей, дает основу для понимания многих отношений и процессов обмена в рамках бизнес-рынков. Второе, перспектива способностей является вообще предпочтительной для гоббсовских объяснений, которые ограничиваются понятиями трансакционных издержек и прав собственности о бизнес-обмене в контексте возможных продолжительных бизнес-отношений. Я бы не хотел заходить настолько далеко, чтобы подразумевать существование «промышленно-рыночного подхода» и допускать, что Блуа [2002] обеспечивает почву для ожидаемых исключений, как в теории, так и в практическом анализе.

Но накопление промышленно-рыночных исследований на уровне современных требований дает некоторую почву для идентификации «идеального типа» промышленного рынка, включающего длительные отношения между различными видами бизнеса. Далее, промышленно-маркетинговая деятельность соперничает с утверждением этих вездесущих действительных отношений, и со специальными вопросами доверия, репутации, и совместного развития способностей и деятельности. Короче, повсюду распространяется взгляд, который представляет промышленные рынки в качестве социальных и сетевых организаций.

В случае успешной разработки в данной статье рассуждений о промышленных рынках как сетях и социальных системах, я смогу сделать побочный вклад еще и оценкой той степени, в какой промышленные рынки создают отдельный тип. Вначале этот тип вполне может быть ближе к организации, чем рынок, по крайней мере, как рынки понимаются среди экономистов и представителей экономической социологии. Сети как социальные системы Объяснение Луманом [1995] социальных систем - это частично развитие парсоновского структуралистского взгляда на социальное действие, а частично критика структурного функционализма.

Ключевое различие между Луманом и Парсонсом состоит в том, что там, где Парсонс прибегает к скрытому состоянию или уже разделяемой культуре как к основе для деятельности и действия, Луман видит любую стабильность как неправдоподобный результат отличия, проявившегося в действии или коммуникации [Luhmann, 1995, P. 335]. Следовательно, когда Парсонс выводит четыре подсистемы как случайности социального порядка, Луман не делает никаких ограничений в количестве подсистем, которые могут возникнуть как невероятные регулярные результаты действий и коммуникаций [Chernilo, 2002][3]. Наконец, если оба, и Парсонс и Луман представляют структуры общими и абстрактными, то Парсонс вынужден определить свои четыре абстрактные подсистемы как типы социальных явлений (включая экономику и политику), что затруднительно на уровнях подсистем и под-подсистем. Луман может все-таки представить свою структуру как по существу общую для социальных отношений и не имеющую уровней.

Наиболее значительное теоретическое нововведение Лумана [1995. P. 13-17] состоит в том, чтобы сделать «аутопойесис» центральной категорией своей социальной системы, и обозначить его как автономное самовоспроизводство, самоописание, рефлексивность и просто образ жизни[4]. Следовательно, социальная система в своих пределах обладает всеми ресурсами, которые нужны для ее успешного воспроизводства во времени. «Аутопойесис» предполагает, что социальные системы необходимо имеют окружение, которое содержит другие необходимо отличные системы.

Также предполагается, что системы одновременно закрыты, в смысле включения необходимых ресурсов для обеспечения значения автономной действительности, и открыты для некоторых коммуникаций, которые пересекают границы систем. В то время как парсоновские системы предполагают подсистемы, а также под-подсистемы, специализированные на некоторых случайных задающих порядок (упорядоченных) функциях, то лумановские системы предполагают окружение.

Функциональная роль у лумановских систем должна быть менее комплексной, чем у их окружения [Luhmann, 1995, p. 25, 43]. Поскольку окружение относительно более сложное, то оно может представить любое количество проблем, требующих ответов и реакций, и таким образом, может характеризоваться как непреодолимо неопределенное [Pixley, 2002]. Как часть собственных ресурсов, системы обеспечивают запасы самых общих ответов и самых общих структур, которые могут быть приспосабливаемы на практике, скорее, чем как предшествующие «один за другим» и «вопрос за ответом» пари с их окружением. Лумановские системы характеризуют элементы, описываемые как события, которые имеют скоротечное существование. Структуры обеспечивают средства отбора или, по крайней мере, средства сужения сферы возможного отбора, в виде соединений между некоторыми событиями, где «события, которые связаны с другими с равной вероятностью» характеризуют энтропийные и очень сложные системы [Luhmann, 1995, p. 49][5]. Системы остаются по существу комплексными, но в меньшей степени, чем их окружение.

Поттс [2000] внес существенный склад в понимание сложности, и косвенным образом в системе связи, почерпнув из представлений теории графов о сетях. Обращаясь к (необходимо статичным) графам, которые заключают в себе полости и края, он однозначно утверждает, что системы являются комплексными, если они обладают множественными, но по-прежнему выборочными связями среди своих элементов.

Поттс обращает внимание, что, как неизменный ориентир, экономическая модель общего равновесия может быть представлена в теории графов в качестве области или сети, где все элементы взаимосвязаны друг с другом. Тогда как это можно представить четко в виде диаграммы, практическое применение этой полной связанности является для Поттса скорее хаотичным, или энтропичным, чем комплексным, когда любые изменения в одной области графов воздействуют на все другие части.

Между избирательными связями не существует никакой локализации, или наличия россыпей.

Возвращаясь к Луману, отмечу, что системы являются менее комплексными, чем их среда из-за запасания и черпания ограниченных репертуаров или предварительных отборов процедур [Luhmann, 1995, p. 285]. Тяжело тем не менее изобразить сложность лумановской концепции окружения, используя подход Поттса.

Сети Поттса, хотя, возможно, и подразумевают пограничное (и таким образом «система-среда») различие, не могут дать понимание среды без схватывания (лишь частично и возможно ошибочно) ее в форме системно-сопоставимого представления.

Все другие аспекты и неопределенности являются, вероятно, данными, которые можно интерпретировать на основании подразумеваемого знания системы [Boisot and Canals, 2004]. Мы можем рассмотреть связи между системой и окружением более подробно. Коммуникация - это ключ к «аутопойетическому» характеру социальной системы, поскольку, следуя Луману, коммуникация выражает «двойные случайности» и создает ожидания ответов, и таким образом, значение действительности [Luhmann, 1995, p. 389]. В более ранних парсоновских теориях социальных систем подсистемы были взаимозависимы, открыты и включены в обмен, например среди редких и нейтральных рынков (которые получают слабое критическое отражение концептуального развития вследствие этой предполагаемой редкости и нейтральности).

Парсоновский обмен, например на рынке, показывает скорее взаимозависимость и открытость, чем независимость и закрытость, а также не имеет подобного смысла ожидаемых ответов и действительности [Vanderstraeten, 2000]. Далее, информация, которая «для систем» [Luhmann, 1995, p. 67] интерпретируется и обозначается в ходе коммуникационного процесса.

Коммуникация - это «происшествие» или «событие», в котором три элемента - содержащаяся информация, выражение в словах, понимание (Verstehen) [Ibid.

, p. 243] - координируются посредством отбора [Vanderstraeten, 2000, p. 586]. Социальная система такова, что некто может отобрать нечто для передачи и также приспособить некоторые средства или способы коммуникации в ожидании, что предназначенный коммуникатор будет способен одновременно иметь значение выражения чего-то в словах и быть каким-то образом измененным в интерпретации отборных высказываний [Ibid.

, p. 587]. Средства интерпретации также включают предварительно отображенные и запасенные типологии.

Ключевой момент, который Луман добавляет, делая коммуникацию центром действительности своей системы, состоит в сведении всякого акцента на идеи Шеннона и Уивера [1948] о высланных и не полученных посланиях, и таким образом на компетенции отправителя и получателя. Лумановский фокус, наоборот, сделан на отборе, который обычно предполагает автоматичности действий по созданию высказываний в ожиданиях, на которые эти действия будут отвечать, и по которым они будут понятны. «Высказывания» предполагают отбор и ответ.

Далее, лумановская структура развивалась в противоречие с парсоновским фокусом на изменении. В социальных системах отношения коммуникации (как «послания») с физическими или интеллектуальными качествами не схожи, для Лумана, с хорошо установленными правами собственности. Коммуникация также привлекает внимание к роли индивидуальных агентов, чьи системы являются преимущественно физическими системами, отличными от социальных систем [Luhmann, 1995, p. 242; Vanderstraeten, 2000]. Физические системы - это также часть окружения определенной социальной системы, и vice versa в разрезе отдельной физической системы.

Предпосылки различия и необходимости коммуникации служат стимулом для развития социальной системы. Коммуникация исполняет роль события, в котором стороны могут черпать правила в признании их соответствующей случайности, делая отбор в высказываниях и ожидая, что другие задействованы в коммуникации и будут как-нибудь отвечать. В таком случае высказывания не ограничены вербальной формой, а в иногда вербальная коммуникация является необходимо высокой в невыраженном словами содержании, таким образом, завися от непосредственной формы разделяемого контекста, когда коммуникация должна обеспечивать уверенность в выявлении значимого ответа.

Согласно Чернило [2000, p. 437] коммуникацию формирует и коммуникация формируется своим собственным способом, колеблясь в пределах: устных языков, требующих коммуникацию лицом к лицу и таким образом со-присутствия коммуникаторов; массовых и распыленных способов, которые могут собирать коммуникацию и содействовать ей в пространстве и, в некоторой степени, в длительные периоды времени; и «обобщенных символических способах». Хотя Чернило представляет их как успешные фазы, которые помогают вызывать функционально дифференцированные социальные системы (в действительности, общества модерна), вовсе не очевидно, что отдельная фаза обладает некоторым преимуществом в облегчении коммуникации и облегчении адаптации систем к более широкой коммуникации. Некоторые участники «кодификационных дебатов» среди промышленных и организационных теоретиков делают схожие заявления, что в обратном случае личное, не выраженное словами значение не может быть отчуждено от контекста через попытки кодификации [Cowan, David, Foray, 2000; Nightingale, 2003]. Луман обращается к дебатам по поводу кодификации и массовой коммуникации скрыто, когда выставляет условия «аутопойесиса» как характеризующегося одновременно как замкнутостью, так и открытостью. В то время как закрытость подразумевает, что социальная система обладает средствами независимо от воспроизводства своей «системности» как связанных событий, преимущественно через ожидания доступные в коммуникации, то открытость подразумевает, что границы и горизонты проницаемы.

Проницаемость, наоборот, характеризуется некоторыми, возможно, основными структурами, разделяемыми среди различных систем (таких как массовые и обобщенные символические способы), позволяя интерпретацию через коммуникацию, которая затем интерпретируется и прикладывается к дополнительным системно-специфическим значениям [Luhmann, 1995, p. 28-29]. Другими словами, системы (социальные, психические, физические) являются не прямо разлагаемыми или прямо модулируемыми, но дифференциальными по их шкале, системно-специальными средствами интерпретации и их средствами осуществления[6]. Промышленные рынки как организации В этой части достигается основание промышленных рынков как идеальных типов, как в качестве постановочного момента, в котором могут быть применимы социальные системы и сети, так и в качестве фундамента для альтернативного анализа промышленных рынков как социальных систем если следовать контексту данной статьи. Вряд ли более очевидная связь между лумановским «аутопойетическим» объяснением социальной системы и бизнес-системы состоит в том, чтобы принять корпоративные границы (например, права «владения») за границы или горизонты социальных организаций [Hendry and Seidl, 2003]. Но здесь я буду следовать утверждению, что рынки также являются организациями.

Согласно Грановеттеру [1985] и Каллону [1998, p. 8], если агенты включены в сети, они теряют исключительную идентичность, такую как «фирма». Например, фирмы не только имеют множество границ [Araujo, Dubois, Gadde, 2003], но и «их» в этих границах становится трудно распознать на практике.

Следуя аргументу предыдущей части, есть частично совпадающие социальные системы, так что фирма может быть социальной системой в одних отношениях, хотя промышленная группа фирм может быть более подходящей социальной системой в других отношениях. Лоасби [1999] утверждает, что рынки могут быть дополнением и даже заменой плановых и иерархических организационных форм, таких как фирмы. Он также утверждает, что рынки обладают некоторыми организационными качествами, включая выработанные в специфических обстоятельствах.

Мы не можем допустить, чтобы решения стали естественными явлениями, обеспечивающими почти анонимный обмен с низко затратными средствами закрытости (такими как контракты, обычаи, репутация) и некоторые эндогенные вновь навязываемые побуждения к поддержанию осуществления этих свойств [Bowles, Gintis, 2000]. Развивая теорию «деятель-сеть», представители экономической социологии провели ряд эмпирических исследований различных финансовых рынков [Callon, 1998]. Маккензи и Мило [2003] предприняли лонгитюдное и этнографическое исследование чикагского правления опционной биржи и опросили ключевых теоретиков по финансовым опциям. Они утверждали, что финансовые рынки могут, вероятно, приблизиться к результатам, предсказанным в экономических моделях совершенной конкуренции, потому что рынки являются социальными организациями, в которых могут быть введены модели, основанные на экономических теориях, таких как опционное ценообразование.

Мэттсон [2003] убежден, что теория «деятель-сети» может применяться в контексте промышленных рынков и промышленной маркетинговой деятельности.

Трудность состоит в обнаружении теорий, которые реализуются или могли бы реализоваться.

Один вариант - это экономика трансакционных издержек, с ее дуализмом рынков и иерархий в организации первоочередной экономической деятельности.

Но тут предполагается, что «умное институциональное решение» может быть навязано экзогенно на набор первоочередной экономической деятельности, игнорируя сетевые многогранные/системные доводы, которые кажутся подходящими в контексте промышленных рынков и промышленного маркетинга.

Согласно теории трансакционных издержек, рынки и иерархии являются плановыми организациями. Промежуточные формы признаются, но исследуются с использованием основных принципов подхода. Отсутствие у Лумана разработок особых организационных форм и наборов социальных обстоятельств, при которых идет выработка коммуникативного действия в социальных системах, также ставит перед нами проблемы в объяснении промышленных рынков как социальных систем.

Существует значительная свобода в прложении социальных систем к промышленным рынкам. Когда Луман [1995, p. 239] пишет о бизнесе или коммерческой экономической деятельности, он не дает достаточной информации для понимания промышленных рынков как (сетей) организаций. Скорее, обстоятельство говорит в пользу прочтения у Лумана доводов, что деньги образуют обобщенные символические способы коммуникации и пограничные условия для социальных систем или, возможно, среди подсистем в составе социальной системы.

Деньги - это либо замена рынков, либо синоним «очень» шаткой социальной концепции рынков. Пиксли [2002] критикует Лумана в этом отношении, потому что если деньги предназначены для исполнения такой предложенной роли массовых и малочисленных способов коммуникации, они должны быть нейтральными. Оставляя в стороне аутопойесис, доводы Лумана заключаются в том, что деньги - это обобщенные символические средства коммуникации для преимущественно экономических социальных систем.

Простая структура этих отношений имеет нечто общее с той, что установлена Парсонсом и Смелсером [1956]. Опять же, рынок выступает нейтральным пограничным условием, которое присутствует между социальными системами или подсистемами и содействует - следуя Парсонсу и Смелсеру - межсистемным или подсистемным обменами. Далее, Парсонс и Смелсер [Ibid. , p. 205-221] подходят к схематическому указанию чего-то наподобие промышленных или «бизнес-к-бизнесу» рынков с небольшим числом участников, как «внешний рынок и обмен» в своей общественной экономической подсистеме.

Опять, рыночный тип, который выступает потенциально типом «бизнес-к-бизнесу», очень близок анонимному идеальному типу совершенной конкуренции, несмотря на то, что вероятность ее специализации также предполагает небольшое количество рыночных участников.

Они могут быть рассмотрены скорее как социальные или сетевые формы организации и, таким образом, как социальные системы, чем в качестве разрушающихся промышленных рынков в системе или пограничных условиях денег как массовых средств коммуникации.

По аналогии с утверждением Маккензи и Мило [2003] в случае с финансовыми рынками, промышленные рынки могут быть использованы как средства создания способностей или комбинирования существующих способностей. Далее, наше знание как исследователей сетей может помочь нам в объяснении принятия функций бизнес-деятельности даже там, где сети не являются фокусом обсуждения между компаниями.

Вряд ли можно предположить, спланировать и предпринять стратегические действия в отношении некоторой модели сетевых организаций, где отказ от них мог бы, к примеру, привести к менеджменту сети снабжения. Важно, что объединения и сети - это метафоры с качественно различными практическими приложениями.

В любом случае выработка стратегий (strategizing) представляет собой включенную деятельность. Сильный агент может структурировать отношения в других компаниях, чтобы создать объединения по снабжению через сделки.

Скажем, к примеру, о пятилетних контрактах и риске быть одно - или двухосновным в обзорном или возобновляемом времени. Но это по-прежнему имеет место в сетях, даже если контракты урезают их. Каковы обобщающие характеристики отличий промышленных рынков и специфики «бизнес-к-бизнесу» маркетинговой деятельности? Таковых может не быть вообще. Позитивный ответ может содержаться в доводе Ричардсона [1972] о «посреднических формах», который проявляется в его конструировании отношений бизнеса, и который основан на необходимости деятельности, требующей координации несхожих, но взаимодополняющих возможностей.

Этот подход привлекает внимание к напряжению в таких отношениях, где, например, поддерживающие инвестиции или совместные продукты являются специфическими для поддерживающего его отношения, но которые мешают установлению прав собственности [Dubois, 1998]. Скорее, аналогию можно вывести в чандлеровских [1962] организационных возможностях фирм или в современных оценках динамических способностей компании [Teece, Pisano, Shuen, 1997]. Только в промышленных рынках (нежели чем в компаниях per se), инвестиции появляются еще и скрыто в координации между отдельными компаниями.

Ричардсоновская посредническая ситуация, основанная на сходстве и несходстве способностей, может, однако, быть скоротечной. Уровень, по-видимому, тоже важен, и сходство способностей само по себе может быть случайным для него (Richardson). На более высоком уровне, все стороны могут, возможно, развивать массовые способы средств коммуникации, даже если они больше в размере и неопределенности, чем лумановское объяснение денег.

Промышленные рынки как социальные системы Холмен и Педерсен [2003] предприняли анализ одного «кейс стади», когда компания может циркулировать, влияя на ее «сетевой горизонт» в понятиях другой бизнес-деятельности, которая является стратегической. Это не совсем те социальные системы, которые обсуждались в прежних частях данной статьи, поскольку их перспективу представляют «узловая фирма», ее сеть и, затем, среда, а не просто социальная система и среда.

Тем не менее есть заметные сходства в этой бытности горизонтом или границей и средой: «…действие среды опосредуется сетевым горизонтом и контекстом…часть сети, в которой уверена отдельная фирма, является ее сетевым горизонтом…часть сетевого горизонта, который фирма рассматривает подходящим, есть сетевой контекст фирмы» [Holmen, Pedersen, 2003, p. 411]. Фирмы включены в деятельность, называемую «стратегической», и это можно трактовать как коммуникацию. Далее, выработка стратегии, если ее понимать как комбинацию стратегического анализа решений, выработки решений и действия, может быть определена полностью как стратегическая (с меняющимися уровнями обсуждения). Это обозначение сделано, следуя разграничению Абеля [2003] между параметрическими видами деятельности, которые бы должны соответствовать анализу Поттсом однообразно и полностью связанных областей, и стратегическими деятельностями, где агенты понимают свои отобранные наборы связей и отношений как продолжающиеся. Холмен и Педерсен [2003, p. 415] утверждают, что фирмы развивают посреднические функции, которые могут состоять во: включении, подразумевающем плотную «лицом-к-лицу» коммуникацию между центральными, противоположными и сторонними фирмами; отнесении, подразумевающем еще богатую коммуникацию между центральными и сторонними фирмами, хотя опосредованную противоположными; изолировании, посредством чего центральные и сторонние фирмы не имеют знания о деятельности друг друга, таким образом, предположительно полагаясь на способности противоположной стороны при отборе и договоре. Меня интересует, скорее подобно утверждению Саймона о «почти-разложенности», что Луман произвольно интерпретирует результат процессов коммуникации в контексте, так что способы, как выясняется (скрыто в контексте информационно «очень редких» рынков) изолирует пучки более «плотной» и «толстой» коммуникации в подсистемах[7]. Поэтому рынки скорее отличаются от социальных сетей, чем включены в них. Пиксли [2002] выразил схожий с Луманом и Парсонсом интерес, но уже с точки зрения доверия, вовлеченного в иные способы коммуникации, такие как деньги и власть. Отмеченные мной трудности частично являются последствиями адаптации абстрактных и общих теорий комплексности и действительных социальных систем к эмпирически отнесенным объяснениям отношений бизнеса (здесь, в промышленных или «бизнес-к-бизнесу» рынках). Хотя эти две области теории связаны, они не определяют друг друга. С одной стороны, у меня есть степень свободы выбора между уровнями абстракции и типами анализа. С другой стороны, попытка создания связей может дать перспективу прояснения в таких вопросах, как дифференциация или почти-разложение пограничной и стратегической деятельности. С таким намерением я предлагаю три нарратива промышленных рынков как сетей и как социальных систем. Первый: промышленные рынки - это часть окружения фирм; второй: промышленные рынки - социальные системы, где фирмы находятся в окружении этих социальных систем; и третий: промышленные рынки и фирмы соединены друг с другом в социальной системе. Отмечу, что эти три нарратива не являются обязательно взаимоисключающими. Далее, рынки интерпретируются изначально скорее как социально (и технически) включенные организации, чем как информационно «очень редкие» и обобщенные способы коммуникации. Промышленные рынки как окружение Мой первый нарратив размещает рынки в окружающих условиях, вне социальной системы (рассматриваемой здесь в качестве фирмы). Природа горизонта представляется тут явно смежной с границами фирм, или, по крайней мере, согласующейся с некоторыми множественными границами фирмы. Это согласуется как с анализом Саймона [1962], в котором система почти разложена и соответствует корпоративным границам, так и с защитой Сиертом и Марчем [1962] организационной пассивности в отношении преодоления менеджерами минимальной неопределенности, порожденной и внутренними и внешними факторами. Перефразируя Ричардсона [1972] с позиций первого нарратива, нам следует представить себе бизнес-маркетинг как осуществленную деятельность в рамках фирмы и, в другом смысле, как способность, которая значительно дополняет другие способности фирмы. Другая соразмерность может состоять в окружении, включая (предположительно) системы, которые захватывают другие фирмы, однако это гарантирует то, что является, исходя из перспективы центральной системы (в нарративе первом, фирме), только простой коммуникацией. Если коммуникация, включающая другие системы окружения, не соответствует установленным практикам в пределах фирм, то это осуществление рыночной коммуникации в фирме (системе), которая либо должна приспосабливать (когнитивно), либо навязывать существующие конвенции на эти «неудобные» или даже непостижимые коммуникации [Luhmann, 1995, p. 172]. Ключевыми компонентами маркетинговой деятельности (которая, следуя Луману - коммуникация), по-видимому, являются: развитие смысла, объясняющее информационно редкую коммуникацию в других системах (включая фирмы) окружения; испытания реципроктной коммуникации, которая сродни природе; содействие действительной идентичности системы (фирмы) через утверждение согласованности в этой интерпретативной деятельности или коммуникации. Первые впечатления могут указывать на то, что этот первый нарратив является противовесом взгляду «включенных сетей». Но это вовсе не обязательно так. Скорее, интерпретативная работа и, возможно, моделирование берут на себя в рамках фирмы (как социальной системы) постановочную функцию или функцию сбыта, будучи частью фирменной и хорошо функционирующей и комплексной системы коммуникации. Рыночная деятельность, или плодотворная коммуникация, в случае вовлечения в многообразные связи в системе, или информационно редкая и простая коммуникация, в случае вовлечения в многообразные связи в окружении, является критическим фактором «аутопойесиса» фирмы. Далее, эта позиция поддерживает лумановский анализ массовых способов (и возможно обобщенных способов) коммуникации, по крайней мере, среди фирм, вовлеченных в сеть. Всякие изменения в рыночной деятельности, включая маркетинговую деятельность, должны начинаться в социальной системе (фирме) как части ее само-описания, рефлексивности и «аутопойесиса». Это затем можно планировать как тип скоротечного события, называемого экспериментом, с другими частями социальной системы, имеющими возможность доступа к ним путем установления разного рода параметров данных, чтобы контролировать исполнение [Flaherty, 2000]. Эндри и Зейдль (2002) развивают организационную систему, следуя Луману в «эпизодах», которые являются стратегическими обзорами. Эксперименты различаются немного в том, что они установлены сознательно под контролем для оглашения выбора о стратегическом обзоре и изменении и для поддержания установленного образа действия из случайного сознательного разрушения, которое важно когда эксперимент не идет, как предполагалось. Произвольные изменения внутренне будут переделывать природу окружающих данных, которые могут пройти через границы центральной социальной системы (фирмы) чтобы заставить работать смыслообразующую деятельность внутри системы. Промышленные рынки как социальные системы Мой второй нарратив рассматривает рынок как социальную систему и размещает фирмы, исключая рыночную (в том числе маркетинг) деятельность, в окружение. Это некоторый скачок за пределы лумановского понимания рынков (как обобщенных способов коммуникации)[8]. Но, следуя лумановскому простому различию «система-окружение», и учитывая недостаточность включения этих способов в конкретные общественные явления, можно найти дополнительный интерес к мысли о промышленных рынках как социальных системах с внутренней дифференциацией, комплексной структурой, и с окружающими условиями. В этом втором нарративе внутренняя промышленная и бизнес-маркетинговая деятельность (или коммуникация) разных компаний очень комплементарны и схожи друг с другом, но отличаются от других видов деятельности (коммуникации) в других системах (включая фирмы, теперь без их бизнес-маркетинговой деятельности). «Комплементарность» теперь группирует вместе составные элементы бизнес-маркетинговой деятельности различных фирм, включая, например, консультантов и тех, кто непосредственно связан (не консультативно) с продуктами и услугами. Эта деятельность упорядочивает и углубляет коммуникацию в системе, упрощая средовую коммуникацию, вовлеченную в коммуникации с другими системами в окружении, и придавая ей смысл, таким образом, сохраняя идентичность промышленного маркетинга как работающей социальной системы деятельности (коммуникации). Нарратив представляет собой пенрозовский анализ типа «изнутри-наружу», с «социальной системой как рыночной сетью» включающей ресурсы, которые Пенроз (1959) рассматривает исходя из ее «центральной фирмы» как находящейся снаружи но «близко под рукой». Рынок - это социальная система маркетинговой деятельности или коммуникации благодаря стабильному и действительному воспроизводству маркетинговых ресурсов и способностей [Loasby, 1999]. Хотя кое-что из этого «принадлежит», в смысле прав собственности, к фирмам, понимаемым согласно второму нарративу, или находящимся в окружении и содержащим другие несхожие виды деятельности и коммуникации, маркетинговая деятельность или коммуникация осуществляются через связи между маркетинговыми ресурсами или способностями. Интересный вопрос заключается в соединении взгляда на рынок как социальную систему с лумановским призывом к самоописанию, рефлексивности и «аутопойесису». Рынок, понимаемый как социальная система, является закрытым в смысле нахождения под контролем ресурсов, необходимых для собственного самовоспроизводства во времени и пространстве. Так требуемые ресурсы (или способности) не поддаются отчуждению от рыночной системы. Требуемые ресурсы принадлежат к организациям, которые находятся в окружении и в другом смысле (возможно как параллельная правовая система). Внутри рынка как социальной системы мы могли бы ожидать рассмотрения процесса дифференциации, с подрынками или особыми маркетинговыми организациями, а также сложностью в системах связи на новых уровнях. Однако основа обобщенных средств коммуникации является вынужденной в содействующих сложных системах связи и вытекающей из дифференциации. Сети промышленного рынка включают фирмы и рынки как подсистемы Хотя нарративы «Один» и «Два» являются альтернативной интерпретацией или каркасом промышленных рынков, рыночной деятельности и маркетинговой деятельности как социальных систем, синтез все же возможен. Это каркас рынков и фирм как элементов или дифференцированных подсистем некоторой всеобщей сетевой социальной системы, возможно, описанной термином «промышленно-рыночный комплекс». Один практический результат этого третьего нарратива состоит в ожидании общих системных характеристик для воспроизводства в адаптированной форме внутри подсистем системы. Без этих общностей, в системах и подсистемах, мы имеем взамен две отдельные системы, каждая в чужой среде. Перспектива, будь то для исследователя или корпорации, вытекает тем не менее из общего комплекса «компания-рынок-промышленность», а не из какого-либо типа подсистем. Это опять акцентирует интерпретативные приложения системных нарративов или, по крайней мере, их специфические понятия на «элементарной частице» абстрактного остова. Синтез, возможно, потребует, чтобы мы приняли более широкую перспективу, которая сама мотивируется различными вопросами и тем, что предполагалось при адаптации либо первым, либо вторым нарративом. Другими словами, нас охватывает интерес к «аутопойесису» комплекса «промышленность-рынок-фирма». Третий нарратив предъявляет дополнительные требования к исследователям, чтобы понять любой процесс дифференциации внутри системы, ведущий к под-системам, а также в очерчивании модели сложности, на разных новых уровнях, которые явно менее сложны, чем окружение. Один путь проверить мой третий нарратив - это приблизить его через ричардсоновское [1972] различение способностей, которые очень комплементарны, но при этом могут быть похожи или различны. Хотя многие исследователи фокусировались на организационных исследованиях ричардсоновского различия, и меньше внимания было уделено фундаментальным процессам, которые делали возможной идентификацию дуализма схожего и несхожего. Создавая подобное недопонимание по поводу базиса способностей категоризации, вопрос о том, как это может измениться со временем, остается открыт. Посреднические модели организации, которые, как полагает Ричардсон, могут быть очерчены или изображены как сети, и представляются комплексными моделями. Но в то же время, я предполагаю, что есть другие часто игнорируемые способности, которые содействуют установлению единства в сетевой связи между элементами (или подсистемами). Если следовать Луману, эти другие способности вовлечены в установление способа коммуникации, а также обобщенных или массовых средств коммуникации (СМИ). Я считаю, что в пределах всей социальной системы можно утверждать, что двойственность «схожее-несхожее» относительно способностей является условной и поддерживается сетью других очень дополнительных способностей, которые могут быть схожими в одних отношениях и несхожими в других. Со временем это охватывает как сложность во взаимосвязях, так и дифференциацию. Действительно, Ричардсон [1953] ссылается на сложность, взаимосвязи и коммуникацию в обсуждении объективных и субъективных (или личных) средств анализа решений, хотя Ричардсон [1979] обращается к дифференциации и уровням. Ожидание того, что со временем различия могут поменяться, или через расширение уровня, или через неожиданное появление других экономик, скорее поддерживает релятивистскую и условную и многомерную интерпретацию способностей, чем эссенциалистскую интерпретацию. Дискуссия: cистемные приложения для промышленных рынков и промышленной маркетинговой деятельности Интерпретируя промышленные рынки и промышленную маркетинговую деятельность в контексте социальных систем, я подтвердил установление равнозначности фирм и промышленных рынков в качестве стилей организации. Делая наброски трех нарративов о промышленных рынках как действительных социальных системах, я представил способ теоретизирования между общей или абстрактной и бизнес практикой. Преподнося две перспективы вместе (социальных систем и промышленного маркетинга), я обращаюсь к двум вопросам в этой заключительной секции по поводу практических моментов статьи: (1) «Почему системы?» и (2) «Подразумевают ли различные нарративы, что исследователи и бизнес сталкиваются с выбором в выработке и очерчивании промышленных рынков?» В данной секции я объясняю, каким образом перспектива социальных систем применительно к промышленным рынкам создает различия в исследовании и практике промышленного маркетинга. Короче, ответ «почему системы» - это действительность. Живучесть и крепость «бизнес-к-бизнесу» отношений является главной и эмпирически мотивированной точкой отсчета в исследованиях промышленного маркетинга. Вопрос «почему системы» можно поставить в первую очередь со ссылкой на Холмена и Педерсона [2003]. Их идентификация трех способов коммуникации в расширении влияния центральной фирмы (и центральных отношений) за пределы «центральной прямо противоположной» фирмы к третьесторонним фирмам, повлияла на эту статью. Первые две функции (включение, отнесение) предполагают сетевой горизонт, который требует более плотной и системно-утверждающей коммуникации. Их третья функция (изолирование), однако, предполагает, что третьесторонняя фирма находится в окружении центральной фирмы (или социальной системы), «при отсутствии у них какого-либо знания друг о друге» [Ibid. , p. 415]. На языке лумановских социальных систем «изолирование» может быть переосмыслено как «при отсутствии их коммуникации, требующей какого-либо специфического знания», где система покрывает только центральные отношения. Эта таксономия не обращается прямо к действительности. Ричардсоновское [1972] различие между очень комплиментарными, но схожими и различными способностями активно используется исследователями промышленного маркетинга. Ни деятельность, ни способность не являются системными per se, но способности - как единые ноу-хау и единые способы получения и развертывания ноу-хау - имеют структурные и, таким образом, независимые и автоматические особенности, которые по очереди делают нас чуть ближе к действительности. Способности имеют особенность установленных наборов взаимосвязей в деятельности, исполнении или коммуникации. Ричардсон, видимо, держит в уме прямую деятельность и, таким образом, «более прямые» способности [Loasby, 1999] в обеспечении производства и оказании услуг. Его передача очень комплиментарных, но несхожих способностей к «другим организационным средствам» также предполагает дополнительные («менее прямые») организационные способности, такие как производство промышленной маркетинговой деятельности. Это также требует отбора, развития и утверждения взаимосвязей между фирмами и предполагает установление совместных ресурсов или способностей[9]. Лумановский [1995] анализ фокусируется на действующем или «аутопойетическом» качестве социальных отношений и структур. Другими словами, Луман обращается к вопросу о том, как отбираются отдельные наборы взаимосвязей, формируя скорее сеть, чем область, и как затем они переотбираются повторно, тем самым избегая энтропии. Его общий ответ является в самой общей форме функционалистским. Системы достигают «аутопойесиса» или действительности через установление ряда отборов, которые менее сложны и более определенны, чем те, что предполагали группы взаимосвязей за пределами системы. Иначе не существует ни системы, ни окружения[10]. Добавление системных качеств к сетевой организации выдвигает на первый план сверх-использование или пере-отбор сетевых взаимосвязей и развитие системно-специфических средств или способов коммуникации. Несхожие, но очень комплементарные способности заслуживают особого внимания, так как они предполагают расширение или реконфигурацию системы. Суть доводов этой статьи состоит в том, что эта специфическая попытка может быть расположена в организации фирмы, в организации промышленного рынка (сети), или в системе, очерченной так, что фирмы и промышленные рынки являются подсистемами более широкой системы. Короче, ответ на то имеют ли исследователи и те, кто вовлечен в промышленные рынки, свободу выбирать определенный каркас из трех нарративов, находится для вовлеченных в развивающихся сценариях, а для исследователей - в развивающихся исследовательских вопросах. Три нарратива этой статьи обладают свойством сценариев, если понимаются как выводы из лумановских абстрактных социальных систем, в которых его базовый функционализм не заходит слишком далеко в направлении социальных систем, которые мы бы определили как специфические социальные институты. Решающий момент моих доводов - это единая идентификация фирм и промышленных рынков в качестве организаций. Хотя исследователь обладает преимуществом за счет возможности представлять себе задуманные модели организации как сети и системы и использовать сети, чтобы помочь конструировать другие возможные, но не осуществленные модели, но отбор взаимосвязей бизнесом имеет действительные и необратимые последствия [Holmen, Pedersen, 2003, p. 411]. Следовательно, здесь описаны нарративы для образования сценариев, которые ближе к промышленной маркетинговой практике, чем основные идеи, подчеркнутые здесь[11]. Точно так же как Луман осуществляет несколько передач в специфические социальные формы и организации, так и три нарратива являются ориентациями на оценивание промышленной маркетинговой деятельности и ситуаций. Анализ «поставщика последней надежды», предпринятый Блуа [2002], - подходящий ориентир для иллюстрации моего довода. Видимо, нормальные развитие и обмен полупроводников соответствуют к широко признанным исследованиям промышленного маркетинга, где производители и пользователи устанавливают действующие бизнес-отношения, и это, в свою очередь, помогает стимулировать насыщенный обмен информацией об использовании и развитии продукта и обеспечивает некоторую степень предсказуемости в порядках. Но существует еще некоторая структурная несовместимость в средствах производства полупроводников и в их использовании в качестве компонентов для производства промышленной и потребительской продукции. «Поставщик последней надежда» работает через посредническую компанию, устанавливая отношения анонимности между производителями и пользователями, покупая и продавая полупроводники при радикально отличных обстоятельствах (именно, ценообразование) для нормальных обменов. При нормальной деятельности и исходя из перспективы производителей и пользователей полупроводников, промышленный маркетинг совершается в значительной мере на промышленном рынке, который имеет многие органические черты присущие скорее ей (мой второй нарратив), чем участвующим компаниям. С точки зрения Холмена и Педерсена, отношения являются, вероятно, наиболее близкими к их «соотносящимся функциям» опосредования, с помощью чего требования конечного продукта оговариваются через производителей продукта с производителями полупроводников и vice versa. Но если промышленная маркетинговая деятельность фокусируется в моем первом нарративе на ситуации нормального обмена, то акцент будет сделан на поддержке действительной природы различных компаний из новых и плохо понятых требований происходящих извне их собственных систем (друг от друга и от конечных пользователей продуктов). Трипсас и Гаветти [2000] представляют анализ развития Полароидом цифровой технологии - изображения и продукции, в которой подобный каркас, как представляется, является господствующим. «Поставщик последней надежды», по терминологии Блуа [2002], - это пример, в котором промышленная маркетинговая деятельность и действительная полнота систем достигаются через организацию компанией ее промышленной маркетинговой деятельности отдельно по линии моего первого нарратива. Исследование компании по методу Блуа дает «знание о том, где можно получить излишек денег для других требований и становится известно фирмам, которые могут столкнуться с непредвиденным дефицитом… [и]… знанием условий бизнеса своих поставщиков и своих заказчиков [Blois, 2002, p. 535]. Заимствуя у Менгера [1976], Блуа доказывает, что «поставщики последней надежды» предоставляют объективно идентичную продукцию для поставщиков полупроводников ОЕМ, но при кардинально иных условиях, позволяющих каждой стороне воспринимать и оценивать различно и субъективно. Компания также осуществляет дискретные и не-отношенческие акты обмена первого порядка. Предположительно, это имеет смысл только в контексте действующих нормальных обменов. Серии раздельных и безымянных обменов опосредуются «поставщиком последней надежды» путем отказа от прежних случайностей, таких как закрепление акционерного капитала, проведение редких дисконтных распродаж, создание более пессимистических планов производства и планов способности инвествиций, собирание излишков. На языке Холмена и Педерсона, «поставщик последней надежды» функционирует главным образом, поскольку посредническая роль изолирования между производителями и пользователями полупроводников (каждый из которых становится третьей стороной по отношению к роли центральной фирмы со стороны другого) устанавливается поставщиком (как «центральной прямой противоположностью»). Заключение Пример, обсуждавшийся выше, подразумевает сильное приспособление или эндогенность, где приспосабливаются определенные организационные формы. Нарративы не выступают «умным институциональным решением», отобранным кампаниями из уже данного меню, и приспособлены к ожиданию улучшения эффективности данного набора промышленной маркетинговой деятельности. Идея исследователей, проводящих статистические и причинные тесты для проверки того, какие установления наиболее подходят для данных ситуаций, или делающие заключения исходя из любого воспринимаемого отсутствия нарратива, явно вводит в заблуждение. Предлагаемый подход стремится помочь в развитии сценария, включая возможные, но нереализованные наборы взаимосвязей. Нарративы являются средствами составления научных наблюдений и разработки сценариев. References 1. Abell P. On the Prospects for a Unified Social Science. Economics and Sociology // Socio-Economic Review. 2003. N 1. P. 1-26. 2. Araujo L. , Dubois A. , Gadde L. -E. 2003, The Multiple Boundaries of the Firm // Journal of Management Studies. 2003. N 40. P. 1255-1277. 3. Blois K. Business to Business Exchanges: A Rich Descriptive Apparatus Derived from Macneil’s and Menger’s Analyses // Journal of Management Studies. 2002. N 39(4). P. 523-551. 4. Boisot M. , Canal A. Data, Information and Knowledge. Have We Got It Right? // Journal of Evolutionary Economics. 2004. N 14. P. 43-68. 5. Bowles S. , Gintis H. Walrasian Economics in Retrospect // Quarterly Journal of Economics. 2000. N. 117. P. 1411-1439. 6. Callon M. Introduction: The Embeddedness of Economic Markets in Economics // The Laws of the Markets / Michel Callon (ed. ) Oxford: Blackwell Publishers and the Sociological Review, 1998. P. 1-57. 7. Carruthers B. , Uzzi B. Economic Sociology in the New Millennium // Contemporary Sociology. 2000. N 29. P. 489-494. 8. Chernilo D. The Theorization of Social Co-ordinations in Differentiated Societies. The Theory of Generalized Symbolic Media in Parsons, Luhmann and Habermas," British Journal of Sociology, 2002. N 53. P. 431-449. 9. Cowan R. , David P. , Foray D. The Explicit Economics of Knowledge Codification and Tacitness // Industrial and Corporate Change. 2000. N 9. P. 211-253. 10. Cyert R. , March J. A Behavioural Theory of the Firm, Englewood Cliffs. N. J. : Prentice-Hall, 1986. 11. Dubois A. Coordinating Activities Across Firm Boundaries. London; N. Y. : Routledge, 1998. 12. Dubois A. , Gadde L. -E. Systematic Combining. An Abductive Approach to Case Research // Journal of Business Research. 2002. N 55. P. 553-560. 13. Easton G. Industrial Networks. A Review // Industrial Networks. A New View of Reality / B. Axelsson, G. Easton (eds. ). London: Routledge, 1993. 14. Marketing. A Critical Realist Approach // Journal of Business Research. 2002. N 55. P. 103-109. 15. Flaherty M. Th. Limited Enquiry and Intelligent Adaptation in Semiconductor Manufacturing // The Nature and Dynamics of Organizational Capabilities / G. Dosi, R. Nelson, S. Winter (eds. ). Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 99-123. 16. Gadde L. -E. , Huemer L. , Håkansson H. Strategizing in Industrial Networks // Industrial Marketing Management. 2003. N 32. P. 357-364. 17. Granovetter M. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. N 91 (3). P. 481-510. 18. Hendry J. , Seidl D. The Structure and Significance of Strategic Episodes: Social Systems Theory and the Routine Practices of Strategic Change // Journal of Management Studies. 2003. N 40 (1). P. 175-196. 19. Holmen E. , Pedersen A. -Ch. Strategizing Through Analyzing and Influencing the Network Horizon // Industrial and Marketing Management. 2003. N 32. P. 409-418. 20. Loasby B. Knowledge, Institutions and the Evolution of Markets. London; N. Y. : Routledge, 1999. 21. Luhmann N. Social Systems / Trans. J. Bednarz Jr. , D. Baecker. Stanford, CA: Stanford University Press, 1995. [Originally published in German in 1984]. 22. MacKenzie D. , Millo Y. Constructing a Market, Performing a Theory. The Historical Sociology of a Financial Derivatives Exchange // American Journal of Sociology. 2003. N 109 (1). P. 107-145. 23. Mattsson L. -G. Understanding Market Dynamics. Potential Contributions to Market(ing) Studies from Actor-Network Theory // paper presented at the IMP group conference. Lugano, 2003. 24. Menger C. Principles of Economics / Trans. J. Dingwall, B. F. Hoselitz. N. Y. ; London: New York University Press, 1976. [Originally published in German in 1871]. 25. Nightingale P. If Nelson and Winter Are Only Half Right About Tacit Knowledge, Which Half? A Searlian Critique of ‘Codification’. Industrial and Corporate Change. 2003. N 12. P. 149-184. 26. Parsons T. , Smelser N. Economy and Society. London: Routledge and Kegan Paul, 1956. 27. Pixley J. Finance Organizations, Decisions and Emotions // British Journal of Sociology. 2002. N 53. P. 41-65. 28. Potts J. The New Evolutionary Microeconomics, Cheltenham: Edward Elgar. 2000. 29. Richardson G. Imperfect Knowledge and Economic Efficiency // Oxford Economic Papers. 1953. N. 5. P. 136-156. 30. The Organisation of Industry // Economic Journal. 1972. N 82. P. 883-896. 31. Adam Smith on Competition and Increasing Returns // Essays on Adam Smith / A. Skinner, T. Wilson (eds. ). Oxford: Clarendon Press, 1975. P. 350-360. 32. Simon H. The Architecture of Complexity // Proceedings of the American Philosophical Society. 1962. N 106 (6). P. 467-482. 33. Teece D. , Pisano G. , Shuen A. Dynamic Capabilities and Strategic Management // Strategic Management Journal, 1997. N 18 (7). P. 509-533. 34. Tripsas M. , Gavetti G. Capabilities, Cognition and Inertia: Evidence from Digital Imaging // Strategic Management Journal. 2000. N 21. P. 1147-1161. 35. Vanderstraeton R. Autopoiesis and Socialization // British Journal of Sociology. 2000. N 51. 581-598. 36. Zeleny M. On the Social Nature of Autopoietic Systems // Evolution, Order and Complexity / K. Boulding, and E. Khalil (eds. ). London and N. Y. : Routledge, 1996. P. 122-145. [1] Данная статья была представлена 28 октября 2004 г. на ежегодной конференции ЕАЭПЭ в Ретимно (Греция) под оригинальным названием «Three Narratives on Industrial Markets as Networks and as Social Systems». Публикуется по договоренности с автором. [2] Джон Финч - преподаватель бизнес школы Университета Абердина, University of Aberdeen Business School, Edward Wright Building, Dunbar Street, Aberdeen, AB24 3QY, Scotland, UK, тел. +44 1224 272178, emailj. h. finch @abdn. ac. uk. [3] В рамках AGIL приспособляемых, целеориентированных, интегрированных и скрытых подсистем существуют непредвиденные обстоятельства. [4] Зеленьи [1996] дает детальное развитие, комментарий и анализ аутопойетических социальных систем. [5] Энтропия представляет крайний случай, где стремление систем к распаду невыполнимо. [6] Пока мы не изучили общество per se как систему в себе, глобальное общество остается закрытой системой [Luhmann, 1995, p. 409]. [7] Для повтора, «информация» берется в перспективе системы, где интерпретация имеет место как часть коммуникации и поэтому применяется выборочно. [8] Это, кроме того, скачок от Парсонса и Смелсера [1956], которые представляли рынки скорее в качестве черных ящиков [Carruthers and Uzzi, 2000], или как символические средства обмена [Chernilo, 2002], чем в виде социальных систем. [9] Соединительные и организационные возможности имеют качество архитектуры [Simon, 1962; Langlois, 2002]. Мы допускаем, что отобранные соединения представляют собой образ жизни, позволяющий появиться условиям почти полного разложения, даже хотя это угрожает притягивать частично ричардсоновское осторожное предназначение других средств координации во времени. [10] Мы можем утверждать, что упорядочивание лумановской социальной системы, по меньшей мере, согласуется с онтологическим аргументом критического реализма по поводу открытых систем, если социальные системы интерпретируются, схоже с научной деятельностью, как необходимое и синтетическое согласие в открытого других отношениях мира [Easton, 2002]. Хотя с точки зрения Лумана открытые системы просто и совершенно затруднительно охватить. [11] Надо следовать возможности, чтобы социальная система была артефактом исследовательской деятельности, которая затем может воздействовать на практику [Callon, 1998; MacKenzie, Millo, 2003]. Примером станут компании нефтегазовой промышленности идущей против течения, нанимающей теоретиков трансакционных издержек для советов по установлению систем сети поставок. В таком случае, эмпирически, исследователи будут продолжать незначительно кроме случаев (несистемных и несредовых) с путаницей маркетинга и других видов рыночной деятельности, предпринятых различным образом, возможно следуя индивидуальным договоренностям компаний и ограниченному видению, скажем, персонала поставщиков и маркетологов.